Это был Розолино Пило. 10 апреля он высадился в Мессине, вернувшись на родину после десятилетнего изгнания и доставив не только известие о формировании экспедиционного корпуса, но и новость о том, что во главе его встал Гарибальди.
Розолино Пило изъездил всю Сицилию вдоль и поперек. Без устали исполняя свою миссию, он всюду писал на стенах домов:
Каждое селение получило такое уведомление, которое любой крестьянин мог либо прочитать сам, либо услышать прочитанным по его просьбе кем-то другим.
Еще один патриот, Джованни Коррао, делал, со своей стороны, то же, что и Розолино Пило.
И вскоре на всем острове слышался лишь один клич: «Да здравствует Гарибальди! Да здравствует Виктор Эммануил!» и все желали лишь одного: присоединения к Сардинскому королевству.
И тогда, дабы ответить на все эти призывы громовым ударом, Манискалько приказал арестовать, связать и препроводить в тюрьму, словно грабителей, князя ди Пиньятелли, князя ди Нишеми, князя ди Джардинелли, кавалера ди Сан Джованни, падре Оттавио Ланца, барона Ризо и старшего сына герцога ди Чезаро.
Но имя Гарибальди служило ответом на все и утешало во всех бедах.
Дети громко выкрикивали на все лады, пробегая мимо сбиров:
— Viene Garibaldi! Garibaldi viene![20]
Жена, которую лишили мужа, мать, которую лишили сына, сестра, которую лишили брата, не плакали, а угрожающе кричали сбирам:
— Garibaldi viene!
И, слыша это имя, наводящее страх на любую тиранию, сбиры ощущали, как в жилах у них стынет кровь.
Новая звезда взошла над Сицилией; этой звездой была надежда.
И в самом деле, с приходом Гарибальди сицилийцы обретали человека, имя которого было известно всей Италии, гениального полководца и главу оперативного центра.
По мере того как новость эта находила все новые подтверждения, люди, заговаривая на улице друг с другом, спрашивали лишь об одном:
— Ну что там Гарибальди?
И слышали в ответ голоса прохожих:
— Он идет! Он идет!
И вот однажды решено было выяснить, можно ли рассчитывать на всеобщую людскую солидарность.
С этой целью было объявлено, что от такого-то до такого-то часа все должны прогуливаться по улице Македа.
Улица оказалась запружена людьми: все гуляли пешком, даже самые элегантные женщины, и никто не пользовался своими экипажами, ибо они помешали бы движению пешеходов.
Манискалько был в ярости; да и что сказать этим мирным, безоружным людям, без единого возгласа гуляющим по улице?
Но дьявол подсказал ему мысль: коль скоро они не кричали «Да здравствует Гарибальди! Да здравствует Виктор Эммануил!», надо было заставить их кричать «Да здравствует король Неаполя!»
И целая команда солдат и сбиров ринулась на улицу, выкрикивая:
— Да здравствует Франциск Второй!
Но никто не отозвался на этот возглас.
Солдаты и сбиры окружили группу людей.
— Кричите «Да здравствует Франциск Второй!», — приказали они тем, кто входил в нее.
Воцарилась полнейшая тишина.
И среди этой тишины, подбросив в воздух шляпу, какой-то человек крикнул:
— Да здравствует Виктор Эммануил!
Тотчас же он рухнул на мостовую, пронзенный штыками.
И тогда в дело вступили ружья, штыки и кинжалы: два человека были убиты и тридцать, включая женщин и детей, получили ранения.
Горожане разошлись по домам, ответив на эти убийства, эту бойню, эту пролитую кровь лишь одним — словами, несшими в себе угрозу куда более страшную, нежели та ненависть, с какой действовали неаполитанцы:
— Viene Garibaldi! Viene Garibaldi!
На другой день люди пересказывали подробности этих зверств: отцов семейств, прогуливавшихся со своими детьми, били вместе с их детьми; на мужчин и женщин, укрывшихся в кафе, нападали даже там преследующие их конные жандармы.
На следующее утро Палермо обрел пугающий вид.
Подобно стене, на которой Валтасар увидел таинственные письмена: «Мене, текел, упарсин», все стены домов были исписаны страшными словами:
Днем улицы выглядели безлюдными, окна домов были закрыты.
Но вечером ставни распахивались, и на протяжении всей ночи, глядя на склоны холмов, амфитеатром окружающих Палермо, горожане искали глазами сигнальные огни, которые должны были известить их, что грядет помощь, уже так давно обещанная городу сельской местностью.
И вот однажды утром — то было 13 мая — по городу разнесся крик:
— Гарибальди высадился в Марсале!
Мститель явился.
Между тем в Генуе было известно ровно то же, что и в Палермо: «Гарибальди высадился в Марсале». На этом новости обрывались.
К несчастью, в течение трех или четырех дней я был обречен оставаться в том же тревожном неведении, что и все; мне нужно было получить из рук Векки и Сакки продолжение мемуаров Гарибальди, начало которых он передал мне за четыре месяца до этого, когда я приезжал в Турин.
Впрочем, судя по тому, как развивались события, вторая часть его мемуаров, на мой взгляд, должна была быть не менее интересной, чем первая.
