Бремон начал с того, что на цевье медного рыболовного крючка длиной от двенадцати до пятнадцати сантиметров стал туго-натуго наматывать белую полотняную ленту. Потрудившись минут пятнадцать, он сумел придать ей примерно ту же форму, что и своему колдунчику, то есть очертания рыбки.
Два белых пера, прилаженные к задней части рыбки, изображали ее хвост и прикрывали жало крючка.
Затем это устройство было привязано к концу лески длиной около пятидесяти морских саженей.
В ответ на вопрос о назначении подобной приманки Бремон пояснил, что с ее помощью можно будет наловить кучу дорад и тунцов.
Я нисколько не разделяю представления ученых и моряков о глупости рыб; не утверждая со всей определенностью, что они обладают чутьем собаки или хитростью лисы, я полагаю, что эти пройдохи лишены разума куда меньше, чем принято думать.
Мне доводилось видеть, как лососи, карпы и султанки вытворяли удивительные фокусы, позволявшие им избежать рыболовного крючка или сетей, причем фокусы до такой степени осмысленные, что, признаться, трудно поверить, будто они были задуманы в голове рыбы.
Опираясь на мои личные представления об обитателях водной стихии, как выразились бы г-н Лебрен или г-н Вьенне, я решительно заявил Бремону, что вполне можно представить рыболова у одного конца этой лески, но вряд ли когда-нибудь удастся увидеть на другом ее конце рыбу.
Бремон посмеялся над высказанным мною недоверием и забросил в воду свою поделку.
Все это происходило 11 мая; сегодня, как это явствует из датировки письма, 26-е число того же месяца, и за две недели, прошедшие с того дня, события полностью подтвердили мою правоту.
За все это время Бремон не поймал даже морского ерша.
Бремон старается изо всех, пытаясь оправдать недейственность своего орудия лова то чересчур сильным ветром, то недостаточно сильным, но в глубине души Бремон бесится.
Каждый раз, когда устанавливается полный штиль, наступает черед Подиматаса, столь же великого ловца рыб пред Господом, сколь великим ловцом людей был Нимрод.
Подиматас сидит на бортовом ограждении и ведет ловлю нахлыстом.
Это похоже на ловлю на дорожку, но леске он придает не горизонтальные движения, а вертикальные.
Ловля на дорожку, используемая Бремоном, имеет преимущество перед ловлей нахлыстом, применяемой Подиматосом (наши молодые люди полагают, что проще именовать его на античный манер Полидамасом), ибо при ловле на дорожку весь труд берет на себя движущаяся шхуна, в то время как ловля нахлыстом требует периодических резких движений рукой, которая через час или два неизбежно устает, в особенности если за все это время ничего не удается поймать.
Так что Бремон и Подиматас состязаются между собой; в любом случае, до сих пор лески у того и другого остаются нетронутыми.
Теперь, поскольку стоял штиль, усердствовал Подиматас.
Пока Подиматас предавался этому невинному занятию, я увидел, что Луи Пассерель примостился на вантах.
Мне было любопытно узнать, что он там делает, и я спросил его об этом.
— Выслеживаю, — ответил он.
— И кого ты выслеживаешь, Луи?
— Черепах.
Так что у каждого была своя заветная цель; но должен сказать, что к настоящему времени Пассерель поймал черепах ничуть не больше, чем Подиматас — морских ершей и кальмаров, а Бремон — тунцов и дорад.
Тем не менее готов поспорить, что Луи, как говорят дети, будет расколдован первым.
Прошло пять или шесть часов, на протяжении которых мы пребывали в полнейшей неподвижности, однако около семи часов несколько дуновений ветерка заставили встрепенуться нашу флюгарку.
Внезапно шагах в пятидесяти от шхуны послышалось шумное дыхание.
Все повернулись в ту сторону, откуда доносился шум; исходил он не от тунца, дорады, морского ерша или кальмара, а от афалины.
Величественно и шумно приближаясь к нашей корме, она, судя по всему, должна была проплыть шагах в тридцати от нее, и наше присутствие явно не вызывало у нее никакого беспокойства.
— Большое ружье! Большое ружье! — закричали одновременно Поль и Эдуар, сбегая вниз по кормовому трапу и исчезая из виду.
Большое ружье — это своего рода небольшая двуствольная пушка, которую изготовил по моему заказу оружейник Зауэ из Марселя.
К сожалению, у меня были не боевые патроны, а обычные патроны с крупной дробью.
Правда, в каждом из этих патронов было по сто восемьдесят граммов пороха и по тридцать пять или сорок дробин.
У меня был еще карабин Девима, заряжающийся разрывными пулями, однако не было для него готовых патронов.
В итоге я был вынужден удовольствоваться ружьем Лефошё четвертого калибра.
Мне вручили его уже взведенным и заряженным.
Оставалось лишь приложить его к плечу и ждать, когда чудовище появится снова.
Водная гладь разверзлась шагах в тридцати от меня, и дельфин подставил мне свой левый бок целиком.
В то же мгновение раздался выстрел.
Одновременно послышался такой звук, как если бы дробины застучали по крыше; на какое-то мгновение дельфин застыл на месте, испытывая удивление и боль, а затем завертелся с боку на бок, что позволило нам увидеть его белое брюхо, и я подумал, что убил его с одного выстрела.
