Как вы видите, у нас ушло чуть более двух дней на то, чтобы добраться сюда; дело в том, что, поскольку начиная от самой Генуи ветер постоянно был противным, мы не стали утомлять себя бесконечным лавированием и нас относило к востоку; но позавчера утром ветер сменился с юго-восточного на юго-западный, так что теперь он дул нам в корму, но слабый и переменчивый. При этом погода была облачной, а барометр показывал «переменно».
Около полудня вдали уже можно было различить широкую ленту тумана, скрывавшего Корсику, но еще отчетливее виднелись горы Франции, к которой нас снесло юго-западным ветром.
Однако мало-помалу горы Франции начали исчезать из виду, а горы Корсики все отчетливее вырисовываться среди тумана. И вскоре мы уже ясно видели сквозь сумрачную пелену какие-то белые пятна; то была вершина горы Кальви, местами покрытая снегом, однако требовался опытный глаз моряка, чтобы увидеть нечто плотное в этих пятнах, которые, напротив, казались прозрачнее тумана.
Наконец, около часа дня, последние сомнения исчезли и нашему взору явственно открылись изрезанные берега Корсики.
В мои намерения входило сделать остановку в Аяччо; как ни мало осталось от дома, где родился Наполеон, я хотел увидеть его; ничего не сохранилось от прежней обстановки в той комнате, где 15 августа 1769 года мать произвела на свет будущего императора, но хотя бы четыре стены этой комнаты, те четыре стены, что видели его рождение, остались.
Ну а кроме того, я был бы рад пометить этим коротким местопребыванием два письма, адресованные тем двум единственным членам семьи Бонапартов, с которыми у меня сохранились дружеские отношения:
принцессе Матильде, которую я знавал, когда она была ребенком и изгнанницей, с которой провел столько чудных дней на вилле Куарто и которая, вернувшись во Францию и вновь став богатой, могущественной и счастливой, еще вспоминает, надеюсь, те дни;
и принцу Наполеону, которого я знавал в тех же обстоятельствах и совместно с которым предпринял удивительную поездку, о какой, возможно, расскажу вам однажды и какую, уверен, не предпринимал ни один моряк, сколь бы храбрым он ни был.
Однако, судя по скорости, с какой мы шли, было вполне вероятно, что нам удастся добраться до Аяччо лишь к вечеру следующего дня.
Был брошен лаг, и выяснилось, что, несмотря на изящество нашей шхуны, несмотря на ее способность улавливать малейшие порывы ветра, мы проходим всего лишь три мили в час.
Но вскоре даже тот слабый ветер, что подгонял нас, полностью стих; мы попали в мертвый штиль, и судно перестало слушаться руля.
Колдунчик пребывал в неподвижности, не указывая ни на малейший ветерок.
Скажем тем из наших читателей, которые, возможно, этого не знают, что такое колдунчик.
На другой день после нашего отплытия из Марселя я увидел, что Бремон усердно вырезает из дерева какую-то фигурку; фигурка эта представляла собой нечто вроде рыбки размером с сардину, то есть длиной от двенадцати до пятнадцати сантиметров.
Сотворив это произведение искусства, Бремон расщепил хвост своей сардинки и вставил в образовавшуюся щель небольшую ленту шириной около пяти сантиметров и длиной около шестидесяти.
Затем с помощью буравчика он проделал в рыбке отверстие, продырявив ее от брюшка до спинки.
Потом он забил гвоздь без шляпки в черенок метлы и насадил продырявленную насквозь рыбку на этот гвоздь, позволявший ей свободно поворачиваться на нем, как флюгеру, при малейшем дуновении ветра.
Наконец, он воткнул противоположный конец черенка метлы в бортовое ограждение судна, и, как только поднимался ветерок, в то же мгновение рыбка Бремона становилась носом к ветру, позволяя развеваться из стороны в сторону желтой ленте, которая, будь она размером побольше, придавала бы нам вид чумного корабля.
Вот это устройство и называют колдунчиком, флюгаркой, пенноном.
Откуда взялось слово «пеннон»? Возможно, оно происходит от латинского penna, означающего «перо». Такого мнения придерживается, а точнее сказать, придерживался мой ученый друг Нодье.
Колдунчик совершенно необходим на борту любого парусного судна; поскольку обычно его помещают на корме, рулевой поглядывает на него столь же часто, как и на буссоль, и при малейшем изменении ветра, которое никак иначе не даст себя знать, уведомляет об этом капитана.
Вот почему, едва выйдя из порта, матросы тотчас же принимаются за изготовление колдунчика. Однако для того, чтобы подобное устройство выполняло ожидаемую от него услугу, совершенно необязательно доводить его до той же степени изящества, какое придал своему изделию Бремон: если взять несколько перьев от первой же курицы, зарезанной на борту судна, или от первой же подстреленной чайки и прикрепить их к концу бечевки на манер хвоста воздушного змея, этого будет вполне достаточно для нужд команды.
Но, поскольку мы находимся на борту роскошного судна, Бремон смастерил роскошный колдунчик.
Соорудив колдунчик, Бремон, заядлый рыболов, тотчас же принялся за другую работу.
Признаться, я с любопытством следил за всеми ее подробностями.
