Таков был первый дисциплинарный урок, который мы преподали Гомеру. А закрепить его следовало как можно быстрее ввиду нашествия близких друзей, у которых появился такой прекрасный повод для визита, как знакомство с нашим котенком. Если что-то Гомер и любил больше всего на свете, так это знакомиться с новыми людьми. А вот эти самые люди только и делали, что позволяли ему все, на что он был горазд. Незаметно для себя Гомер оказался на попечении огромной семьи: «Нет заботливей на свете тех, кто этого хотят: теть и дядей в котсовете, что в ответе за котят», которую мы для краткости окрестили с Мелиссой «Советом семи нянек». В этот совет входили бесчисленные крестные, которых хлебом не корми, а дай стянуть с тарелки кусочек тунца или индейки, а на худой конец, и тефтельку — и незаметно переправить котенку. Кроме того, все члены комитета считали своим долгом заваливать Гомера игрушками, как своими, оставшимися со времен детства, так и специально приобретенными в кошачьих отделах окрестных зоомагазинов — игрушками, которые гудели, жужжали, звякали колокольчиками на все лады, словом, влекли и манили своей способностью производить звуки. Все, и я в том числе, исходили из убеждения, что игрушки со звоночками и пищалками подходят слепому котенку больше, чем разноцветные перышки и финтифлюшки.
А вот церемония представления должна была проходить по строго установленной процедуре, иначе Гомер вместо дружеского расположения выказывал настороженность. Поскольку усы у него не попадали за дужку конуса, то движения даже под самым носом Гомер не ощущал, и, значит, рука, протянутая к нему ниоткуда, если только то была не моя рука, могла его испугать.
Посему для знакомства был выработан целый церемониал. Вначале я должна была взять нового человека за руку и провести наши руки под носом у Гомера, чтобы тот уловил мой запах и понял, что сопутствующий запах мамой одобрен, и тогда он был готов дружить. Физический контакт был для Гомера источником неизбывной радости; в отличие от зрячих котов, он был, если так можно выразиться, куда более «тактилен» и просто обожал прикасаться носом, ластиться, тереться спинкой и даже зарываться всем телом во что-нибудь мягкое и живое, лишь бы чувствовать это.
А вот что приводило всех наших посетителей в изумление, так это способность Гомера отличать тех, с кем он был хотя бы мимолетно знаком, от тех, с кем сталкивался впервые.
— Мы с ним виделись ровно пять минут, — удивился один мой знакомый, когда попал к нам в дом во второй раз и Гомер тут же подошел к нему и без предисловий забрался на колени. — Как он меня опознал, если даже ни разу не видел?!
— Он тебя вынюхал, — ответила я.
Коты вообще опознают друг друга больше по запаху, чем по виду, вот только у Гомера, говоря техническим языком, обоняние было настроено лучше, чем у многих других его сородичей.
Не меньше, чем необыкновенный нюх, в Гомере поражала его способность слышать то, что никто иной, даже другие коты, расслышать не мог. Помню, как одна моя знакомая, желая проверить широко известную теорию о том, что бездействие одного из органов чувств обостряет восприятие других ощущений, принялась беззвучно помахивать рукой футах, наверное, в ста от Гомера, мирно дремавшего у меня на коленях. Едва она провела рукой, как Гомер вскинул голову, навострил уши, и шея его повернулась туда, откуда шел звук. В этом пока что ничего необычного не было — когда он бодрствовал, его уши и нос всегда были в работе, отчего могло показаться, что состояние покоя ему просто неведомо. Но вот что поразительно: каким образом движение воздушных потоков от руки, которая бесшумно поднималась и опускалась, достигло его ушей с силой, достаточной, чтобы его разбудить? Гомер тут же спрыгнул на пол и стал покачивать головой в такт движению руки. А затем вразвалочку пересек гостиную, выйдя точно на мою знакомую, поставил лапки ей на ноги и вытянул шею. «Что это за звук? Опустите его пониже!» Рассмеявшись, знакомая опустила руку, чтобы Гомер вспомнил запах, и с любовью почесала ему шейку, на что котенок ответил довольным урчанием.
Незаметно для себя люди инстинктивно старались обращаться с Гомером как можно ласковей. То чувство, которое возникло у меня в первый же вечер наедине с Гомером — что если Гомер тебе доверяет, это что-нибудь да значит, — это чувство делает тебя другим. И, кажется, все мои знакомые испытывали то же самое.
В те времена Саут-бич был населен людьми, которые, по большей части, перебрались сюда из других мест, теми, кто на родине слыл неудачником или «человеком со странностями», словом, не таким, как все. Тут были и художники, и писатели, и травести, и даже умельцы, которые наряжались и гримировались таким образом, что, скажем, левой половиной тела могли изображать женщину, а правой — мужчину, — номер, имевший неизменный успех у завсегдатаев ночных заведений. Вот почему в какой-то момент мы между собой стали называть Саут-бич «Островом брошенных игрушек».[7]
