Одиссея Гомера полностью

Кто как, а Мелисса благоволила ко всем изгоям и отверженным, устроив у себя в доме что-то вроде артистического салона. Возможно, потому, что Гомера можно было отнести и к тем, и к другим, коих сторонились все «нормальные» люди, все, кто с ним знакомился, тут же подпадали под его

Но лично я так не считаю.

Одна моя приятельница как-то спросила, почему, на мой взгляд, истории о животных — те, в которых братья наши меньшие совершают героические поступки, вроде той кошки, что вынесла котят из горящего дома, или, вот, пса, который пересек пустыню в Ираке (а это миль пятьдесят), чтобы найти солдата, кормившего его — почему эти истории так действуют на нас?

Вопрос застал меня врасплох, и я ограничилась уклончивым ответом, мол, я и сама чувствую их обаяние. Но несколько дней спустя мне вдруг подумалось, что эти поступки — почти материальное свидетельство объективно существующего морального порядка, или, иными словами, воплощают в себе божественное начало. Они, как мне кажется, доказывают: то, что нам дорого и трогает нас до слез, такие вещи, как любовь, отвага, верность и альтруизм — не абстрактные понятия. То, что ничто из этого списка не чуждо и животным, показывает человеку, что все это — часть бытия, а вовсе не придумано им для того, чтобы передавать из поколения в поколение в виде сказки или мифа.

Слепота Гомера не одарила его сверхъестественными способностями. Она не сделала его проницательней и не наделила умением видеть то, что скрыто в характерах других животных. Однако она открывала лучшее в тех, кто окружал его. Нашим друзьям было известно, что парочка, которая принесла Гомера в ветеринарную клинику, настаивала на его усыплении, а еще десяток людей не раздумывая отказались приютить его. Такое положение вещей неминуемо разбивало всех, причастных к судьбе Гомера, на два лагеря: «мы» и «они». Быть одним из «нас», осознавать незаурядность Гомера, быть к нему добрее и не отвергать его, несмотря на его несходство с остальными — означало быть лучше и выше «их», тех, кто отказался от него.

Коты по своей натуре хищники-одиночки — так по-научному зовется то, что может наблюдать каждый из нас: они куда независимей собак, предпочитают со всем справляться самостоятельно и, в отличие от собак, любят оставаться наедине с собой.

На воле собаки собираются в стаи, в то время как коты охотятся в одиночку или образуют нестабильные социальные группы, ориентированные больше на соблюдение территориальных границ друг друга, нежели на совместную добычу пищи.

Гомер же всегда был «стайным» животным — инстинкт, куда более развитый, чем у большинства котов, подсказывал ему, что его безопасность зависит от размера стаи. А стаей его стали люди. Я была вожаком, и того, кого я представляла Гомеру, котенок безоговорочно считал своим. Все до единого полагали, что именно этот котенок будет отличаться особым недоверием к чужакам, и все без исключения ошибались — Гомер относился к людям чрезвычайно благосклонно. Свое расположение он выражал тем, что забирался на колени к новому знакомому и принимался мурлыкать и тереться об него в знак дружбы.

Мне припомнилось, как однажды, когда я выпутывала перепуганного Гомера из паутины шерстяного платка, кто-то из моих приятелей подивился вслух несвойственному мне долготерпению. Замечание это заставило меня призадуматься: впервые в жизни мое терпение отметили — потому, вероятно, впервые, что как раз терпением-то я и не отличалась. Не то чтобы я была совсем уж нетерпеливой, однако каждый раз мне приходилось прилагать определенные усилия и уговаривать себя: «Итак, собралась… не торопись, потихонечку…» Так обычно люди уговаривают себя делать то, что им не дается.

Но с Гомером мне не приходилось напрягаться или переступать через себя. Все, что бы я ни делала, получалось словно само собой.

Со своей стороны, Гомер тоже особо не философствовал. Ему было известно лишь то, что он счастлив и любим. И с течением лет он будет делать вещи, которые станут удивлять меня все больше и больше.

Но самые невероятные события и вовсе совершались без его участия. Они случались просто потому, что он был рядом.