Пока Гомер носил пластмассовый конус, от Скарлетт и Вашти его нужно было держать подальше. Тыловое обеспечение маневра по сдерживанию сторон, которое предусматривало выделение достаточного времени и места Гомеру для ознакомления с новым домом при одновременной нейтрализации Скарлетт и Вашти, но так, чтобы они не ощутили нехватку любви и внимания из-за того, что в доме появился новый котенок, в теории оказалось легче, чем на практике. Когда дома была Мелисса, можно было оставить Гомера с ней при условии, что они закроются в ее спальне, а на оперативный простор в это время допускать Скарлетт и Вашти. Когда же Гомеру или Мелиссе, а то и им обоим вместе, надоедало сидеть в заточении, я шикала на кошечек, загоняя их в свою спальню, и выпускала на волю Гомера. Если ночь заставала Скарлетт и Вашти в моей спальне, я выпроваживала их, а к себе забирала Гомера.
Поскольку эта процедура повторялась изо дня в день, я вскоре стала напоминать себе любвеобильного героя французского фарса, который весь день то и делал, что открывал и закрывал разные двери, стремясь не допустить роковой встречи жены и потенциальной любовницы. Дошло до того, что при скрипе двери, ведущей в спальню, мне стало чудиться, что я ловлю на себе насмешливые взгляды Скарлетт и Вашти. «А мы все знаем», — казалось, говорили они.
Если Скарлетт такой порядок вещей вполне устраивал, то с Вашти, которой едва исполнился год, было сложнее — кошечкой она была коммуникабельной и общаться больше всего любила с людьми, и, прежде всего, со мной. Она не следовала за мной по пятам, как это делал Гомер, однако до его появления в нашем доме переходила за мной из комнаты в комнату, а ночи проводила, свернувшись клубочком у меня на подушке. Прошла всего неделя, как ее отлучили от подушки, и Вашти заметно помрачнела.
А вот Скарлетт у нас слыла кошкой независимой. Уже в два года она давала основания нелюбителям котов всех мастей усматривать в ней даже некоторую надменность, граничащую с чопорной нелюдимостью, если не брезгливостью, свойственной не просто «сливкам», а «взбитым сливкам» общества, когда ненароком кто-то норовил ее погладить, приласкать или каким-то иным образом покуситься на ее личное пространство. По этой причине у Скарлетт возникали серьезные нелады в такой сфере как «связи с общественностью». Даже моя близкая подруга по колледжу Андреа, которая нынче живет в Калифорнии, имея на попечении двух котов, и та обозвала Скарлетт «несносной».
Вставая на защиту Скарлетт, я ловила себя на том, что своей аргументацией слишком уж напоминаю безропотную подругу провинившегося бойфренда, которая пытается оправдать его в чужих глазах. «Ты ее просто не знаешь! Когда мы вдвоем, она такая милая и ласковая!» И это правда: Скарлетт и впрямь не чуралась проявлений нежных чувств наедине, как то — потереться об меня спинкой и помурлыкать при этом. Духовной близости способствовали такие занятия как «догони бумажный шарик» или даже заурядные «прятки», но лишь при условии, что мы играем «один на один». Помимо меня к совместным играм допускалась и Вашти, но и ее Скарлетт приучила к тому, что играть они будут избирательно: в минуты благорасположения к этому самой Скарлетт. Во всех же остальных случаях Скарлетт предпочитала уединение. Поэтому вынужденное затворничество, когда дом переходил в распоряжение Гомера, не столько печалило ее в плане ущемления свободы, сколько оскорбляло ее достоинство — как будто там, за стеной, презрев ее общество, я якшаюсь со всяким сбродом.
Не знаю, как там у других, а для меня самыми тяжкими в деле миротворчества оказались утренние часы, когда мне надо было уходить на работу и запирать Гомера в ванной, чтобы кошки невзначай не добрались до его послеоперационных швов. Как только я заносила котенка внутрь, он тут же начинал выть; причем то был не жалобный кошачий вопль, оплакивающий попранную свободу, а душераздирающий, проникающий до кишок животный крик ужаса.
