Когда уже двадцатилетним, оставив впервые застенки лагеря в Германии, я шел по лесу в высокой траве, внезапно возник передо мной танк. Он двигался на меня. Я поднял вверх дрожащие руки, но тотчас наверху откинулась крышка люка. Показался негр и вместе с ним из железного нутра лился голос Армстронга. Он пел: «I can give you anything about baby». Я заплакал, думая о моем отце.
Себя, однако, повелел УлиссК высокой мачте крепко привязать.Он любопытству дверь не затворялНи разу в жизни.Нежнее становилисьголоса сирен.Лились, как мед.Он вслушивался в них:От радости дрожало сердце.Взывал к друзьям освободить его —Закрытые не слышат уши:Гребут, не поднимая головы.Сходил с ума.Веревки телом рвал,Раскачивая мачту.Вперед согнулся, старался зубамиУзлы разъять.Тем временем проходят перед нимСирены,Собою позволяя любоваться.Их голоса скользятПо коже.Истертой в кровь, и вместе с неюВниз стекают.Друзьям проклятья посылают,Покуда лик не надает на грудьБез признаков единых жизни.Я вспомнил, как в Грузии мы с женой искали «музыкальное ущелье» — впадину, поросшую травой, куда доходили шумы и звуки из самых отдаленных мест. Мы оказались там вечером к концу лета. Было жарко, и свет омывал очертания окружавших нас гор. Донесся шум дождя, который шел где-то возле Зугдиди за сотню километров отсюда. Какими тропами бежали звуки, чтобы добраться до маленького ущелья? Столетний грузин, который жил на самом краю оврага, поведал, что сюда доносится не только гул шторма с Черного моря, но и волны тишины, что царит перед заснеженными лесами.
Немногие исследователи этого странного явления обнаружили извилистую трещину. Она тянулась от ущелья, соединяясь с другими, через весь горный хребет, до чайных плантаций у самого моря.
Словом, это инструмент, лучше назвать его каменной музыкальной шкатулкой, поросшей влажной вечнозеленой травой.
Друзья как только замечают:Улисс в крови и чувства потерял,Отвязывают вмигИ расстилают ткань чистую.Его поверх кладут.Чтоб разбудить, его зовут,Морской водой все тело обмывают,Чтоб раны залечить.С трудом Улисс раздвинул веки,Не больше щели на ракушке.Растерянно всю лодку огляделИ понял, что приблизилась онаК Сицилии, ее брегам желанным.Там множество паслось коровС быками белымиСреди травы высокойЗа берегом песчаным сразу.К Улиссу разум возвратился.Спешит друзьям поведать тайну.Бог Солнца тех зверей властитель,Они ему принадлежат.Кто тронет их,Беда случитсяНепредсказуемее страшных бед.Солдаты на берег сошли,И отдыхать устроились в тениУ зарослей прибрежных,Увешанных плодами дикими.Улисс луг с мягкою травою отыскал,Она его покой оберегала,Покуда не проспал чуть больше часа.К несчастью, не сомкнули глаз солдаты:Смущало их обилие еды —Скот так заманчиво доступно пасся.Накинули веревку на корову —К ногам их пала —И разделали ее.Проснувшийся Улисс не мог понять причину,Так рано темноты упавшей.«Ужели ночь?» — спросил он у друзей,Что прочь бежали врассыпную.«Погасло солце!» — закричал одинС глазами, округленными от страха.