И просыпается Улисс внутри тумана,В нем все сокрылось,И понять не в силах.На корабле своем или на землю сошел.Топа он встал, прислушиваться начал,Во взвешенной пыли туманаИскал хоть чей-то голос или звук.Хотел увериться. где он теперь,В каком он мире.Стояла тишина, где можно былоУслышать муху, если б пролетала,Как весть благая, аромат травыДонесся до него.Узнал он запах —Росла повсюду вольно скальфанинаНа Родине его.Тогда сказал себе:«Я дома».И в тот же миг шаги услышал.Неведомо кто приближался,Мог быть и зверь, кабан, к примеру,Глазами в толщь тумана впился,Во влажную его прозрачность.И перед ним возникПастух, как темное пятно.Он не замедлил тотчас воплотитьсяВ Минерву, богиню мудрую.Туман исчез —Узнал он Землю свою —И на колени пал,И начал целовать.Богиня поспешила проснувшуюся радость погасить:Поведала, что не ему теперьПодвластен остров.Другие правят —Нелегко изжить. Призвать необходимоУмение быть осторожным, к хитрости прибегнутьИ, наконец, избавиться совсем.Мы двигались с Тарковским по Италии в поисках натуры для будущего фильма. Наступила уже осень, деревья пожелтели, и на нас иногда падали сорванные ветром листья. Мы их собирали, радуясь цвету.
Несколько раз я замечал, что он останавливался в одиночестве перед только что вспаханными полями. Это случилось и вблизи Сорренто, и за городом Лечче, и несколько раз недалеко от Пьенцы. Тосканский город одного лишь архитектора.
Однажды к вечеру я не выдержал, подошел к нему и спросил: «Отчего, Андрей, ты всегда смотришь на вспаханные поля?» Он улыбнулся сначала, а потом ответил: «Вспаханная земля везде одинаковая. Когда я смотрю на нее, мне кажется, что я дома, в России».
