В детстве мы с художником Морони были невиданно жестоки с ящерицами. Думаю, что будем наказаны за нашу охоту рогатками с отточенными, как стрелы, камешками. Почти каждый вечер на закате мы направлялись по слякоти дороги, вдоль которой длинным рядом стояли шелковицы. Внизу протекала канавка, разделяющая поля. Маленькие ящерицы грелись на последнем солнце, почти сливаясь с морщинистой корой деревьев. Наши шаги утопали в грязи.
Казалось, что мы нарочно замедляем их, чтобы не спугнуть бедных созданий. Пущенные нами стрелы попадали почти всегда в цель. Часто оторвавшийся хвост извивался в воздухе сам по себе. Потом мы возвращались домой, увешанные гроздьями наших жертв, с тем, чтобы закопать их во дворе художника.
В том самом, где он научил меня слушать шум дождя, падающего на огромные листья инжира, и показывал на мокрой земле следы кур, напоминающие японские иероглифы.
Рукою, потною неутомимой злости.Другие стрелы шлет Улисс:И ранит — они вонзались в груди.В горле застревали.Как и слова, испачканные кровью,У женихов, его жену желавших.Все прочь бегут —И Телемаху не надобно таиться боле.Пастух с друзьями взялись за мечи,Ножи и копья — началась резня.Все принцы пали —Бледнее мрамора их лица,И выпавшие языки лизали пыль.И мертвых быстро увозили прочьНа тачках для свиней.Тем временем Улисс с друзьямиПрисели на ступенях отдохнуть,Водою поливали друг на друга.Старались кровь отмыть и заодно усталость.Часто я грушу от того, что мне не хватает злости. Хотел бы вылизать всю сладость, что стекает с моих слов и говорить о людях, которые пинают беременных женщин в живот или мочатся в стаканы и предлагают это свое шампанское путанам, с которыми проводят ночи. Чтобы рассказать о сегодняшней жизни, нужно иметь силу молодых матерей, которые рожают на улице и выбрасывают этот живой комочек мяса в мусорные бидоны. А я все твержу, что нужно слушать симфонию дождя. К сожалению, не умею делать лучше, и струны нежности держат меня вдали от ужасающей правды. Оптимизм ночи угасает, дрожа перед светом свечи или в белизне молока в стакане на тумбочке.
Меня в Большой ты повела впервые.Горами золота предстали ложиИ стали рушится и падать, показалось.Но ты сказала мне:«Стой прямо — ведь красота не может подавлять».Когда в дверях дворца явилась Пенелопа.Укрытая прозрачными шелками,Все разошлись,Оставив их вдвоем.И встал Улисс — с его грудиСтекала каплями вода.Он долго смотрел на Пенелопу молча,Застыв от восхищенья.Она ему улыбкой отвечала:И воздух вокруг дивного лицаСветлел.Пошла навстречу мужу.Воздух — это та легкая вещь.Что вокруг твоей головы.И становится более светлой,Когда ты смеешься.Едва касаясь, влагу осушила на телеТканью, ее руками сотканной.Ласками казались прикосновенья —Двадцать лет их сдерживала Пенелопа.И вдруг обнялись. Улисс боитсяПрижать сильнее — боль ей причинить.Она прильнула к нему всей нежностью.Дотоле накопившейся.Когда же сил хватило оторваться.Разъять объятия, чтоб поделиться,Поведать обо всем словами.Дрожали только губы и… молчали.Она сверху пришла из сада,Где цветущий миндаль сотворял свое чудо.Между губ мне вложила цветок.Так же точно, как делала мамаС первым цветом фиалки в горшочке,И отец ту фиалку держалСо словами, расцветшими с нею.Сегодня сильные чувства можно встретить лишь на сцене.
<p>Часть вторая / Parte seconda</p><p>Лист и Молния / Una Foglia contro i Fulmini</p>