Ей повезло – в бывшей детской тети Наташи никого не было. Нина прошагала в угол у окна, отмерила два шага вправо от подоконника, присела, погладила гладкие доски пола. Пальцы нащупали небольшое углубление, доска щелкнула в пазах и отошла, открывая доступ к тайнику. Нина просунула в него руку, вытащила свернутую тряпицу, не разворачивая, засунула в карман пальто. Смотреть некогда. Еще застукают.
Вернув доску на место, она, никем не замеченная, выскользнула из комнаты и снова присоединилась к Леле, уже надевшей юбку из тонкой английской шерсти и крутящуюся перед зеркалом в тяжелой позолоченной раме. Нина сглотнула невесть откуда взявшийся ком в горле. Это было их зеркало. И весь дом был их, теперь опоганенный чужим враждебным присутствием.
– Тебе красиво, – проговорила она хрипло. – Тебе очень красиво, Леля. Носи на здоровье.
– А ты как же?
– А у меня еще есть.
Во взгляде девушки мелькнуло что-то очень похожее на ненависть. Классовая ненависть к врагу. Вот как это называется. Впрочем, до Лели и выражения ее глаз Нине больше не было никакого дела. В этом доме ее больше ничего не держало.
– Я пойду. Меня отец ждет, – заторопилась она.
– Погоди, давай я тебя провожу. – Леля начала спешно стягивать с себя обновку, чтобы отложить ее на потом, сберечь. – Не надо тебе тут без провожатых.
Нине не терпелось побыстрее очутиться в ветхой избе, ставшей ей теперь домом, чтобы получше рассмотреть сокровище, которое ей удалось раздобыть, выполняя завет бабушки Глафиры.
– Не надо, я дойду, – сказала она, вышла из комнаты, сбежала по лестнице и очутилась на улице, у высокого крыльца, с которого открывался вид на усадьбу Румянцевых и ее постройки.
– Ты погляди, какая краля, – услышала она и оглянулась.
От ворот, широко расставив руки и пьяно осклабившись, к ней шел какой-то мужчина в солдатской форме. Нина ощутила исходящую от него угрозу, повернулась и не побежала, а скорее, полетела, как птица, широко расставив руки. Дорога к воротам была перекрыта неизвестным, поэтому она побежала в сторону каретника, надеясь укрыться там.
Деревянное здание, включающее в себя экипажный сарай, конюшню с тремя стойлами, крытый дворик с навозной ямой и ледник, стояло справа от главного дома. Нина ворвалась внутрь, присела за экипажем со спущенными рессорами. Уже больше года он был не на ходу. Снаружи слышались голоса. Пьяные, наполненные веселой злобой. Нина поняла, что ее ищут. Пальцы нащупали сверток в кармане пальто. Если его найдут, с мечтой о поиске Валевского можно будет распроститься. Да и вообще неприятностей не оберешься.
Она озиралась в поисках места, куда можно перепрятать ее бесценную реликвию. Взгляд упал на земляной пол. Да, быстрее, Нина, быстрее. Пальцами разрыв холодную землю, она засунула сверток в получившуюся ямку, снова засыпала ее землей и утрамбовала поплотнее. Отскочила в сторону, чтобы быть как можно дальше от того места. Лишь бы они не заметили, что у нее руки в земле.
Притворенная дверь каретника медленно открылась.
– Эта дворянская курва тут! – крикнул незнакомый мужской голос.
Не тот, кто окликал ее у крыльца. В сарай ворвались несколько мужчин. Кажется, их было четверо или пятеро. Нина не успела разглядеть.
– Хорошенькая, – сказал кто-то.
– Мамзель, так ее растак, – откликнулся другой. – И что она тут делает, контра?
– Лельке Поповой юбку притащила. В подарок, – хохотнул третий. – С барского, так сказать, плеча.
– Да не с плеча, а с задницы, раз юбка. А вот мы сейчас и посмотрим, хороша ли эта задница, если с нее все юбки содрать.
Нина закричала, но грубые чужие руки зажали ей рот, повалили на земляной пол, задрали подол платья и нижние юбки. Она извивалась и мычала, пыталась лягаться, но, конечно, была не в силах справиться с несколькими крепкими мужиками. Насиловали ее около часа, сменяя друг друга. Лица мучителей слились в единое пятно, у которого не было центра. Звуки доносились до Нины Румянцевой словно сквозь вату. Она царапала руками земляной пол, срывая ногти. Земля на ее руках давно перемешалась с кровью. Теперь никто не смог бы заподозрить ее в том, что она зарыла клад.
Боль разрывала внутренности. Нине казалось, что она уже умерла и находится в аду, в котором над ее изувеченным телом без устали трудятся черти. В какой-то момент от жуткой боли она потеряла сознание.
Когда Нина пришла в себя, на улице было уже темно. Кажется, наступила ночь, потому что усадьба затихла. Ватное одеяло черного неба выключило многоголосие не стихающего днем гомона, как бывает, если накинуть платок на клетку с попугаем. Нина с трудом села и прислушалась к себе.
Все тело болело. Тянуло везде, до последней мышцы и косточки. Под порванными юбками по ногам струились подсохшие потеки крови. Нина покосилась в угол сарая, туда, где в прошлой жизни она зарыла бриллиантовое ожерелье с сапфиром в четыреста пятьдесят каратов. Она знала, что не будет его раскапывать.
