Нина вспомнила острый блеск искр, испускаемых изумительно ограненными камнями. После смерти деда бабушка ожерелье никогда не надевала, но внучке показывала. Это была бриллиантовая цепь, на кольце которой был подвешен сапфир в 450 каратов и чуть ниже – второй, поменьше. Бриллианты, будто сверкающий на солнце иней, выстилали поверхность звеньев. Нина словно наяву видела их холодный, слепящий глаза блеск. Действительно, целое состояние. Продав ожерелье, можно будет отправиться на поиски Валевского, а потом вместе с ним уехать за границу. Теперь она слушала бабушку очень внимательно.
– Оттуда, где я его спрятала. У меня было предчувствие, Нина. Я знала, что эти страшные люди придут лишать нас дома. Позавчера я достала ожерелье из шкатулки с драгоценностями, завернула в тряпицу и спрятала под половицу в бывшей детской Натальи. На третьем этаже. Первая комната слева, ты знаешь, там тайник. Я правильно сделала, потому что эти негодяи не постеснялись обыскать нас перед тем, как отпустить. Я бы не смогла вынести ожерелье. Но ты, возможно, сможешь. Выжди немного. Не отправляйся туда сейчас. Они не найдут тайник, на это нужно какое-то время. Но и не затягивай. Придумай повод, поднимись в комнату и забери ожерелье. Ты поняла?
– Я поняла. Бабушка, давайте мы позднее об этом поговорим. А сейчас пойдемте домой. Холодно так сидеть.
– У меня больше нет дома, – голос Глафиры звучал спокойно и печально. – Я останусь здесь. А ты иди, девочка. Иди и помни, что я тебе сказала.
Бабушка Глафира просидела на косогоре четыре дня, а потом умерла. Отправившийся к ней утром с едой Алексей обнаружил старуху мертвой. Похороны были тихими. На них никто, кроме родных, не пришел, хотя «старая барыня», как называли Румянцеву в Глухой Квохте, сделала ее жителям немало добра. И вот, выждав три месяца, Нина сидела у окна и гадала, как ей выручить ожерелье из заточения.
В господском доме теперь располагалась сельскохозяйственная коммуна. Нине казалось странным, что ее организаторами выступили не местные крестьяне, а приехавшие из города промышленные рабочие, а еще бывшие солдаты с веселыми злыми лицами. Отец за голову хватался, глядя на их методы. Они очень старались и работниками были неплохими, вот только в сельском хозяйстве ничего не понимали.
По оценкам отца, урожай в этом году должен был быть минимум на треть, а то и наполовину меньше, чем в предыдущем, и он мрачно прогнозировал голод.
– Где это видано, чтобы все средства производства были общими? – кипятился он. – И уравнительное распределение… Что это за штука такая. Как можно распределять блага не по труду, а по едокам? Кто будет вкалывать до седьмого пота, если отсутствует материальная заинтересованность в повышении результативности труда?
Признаться, Нину это не интересовало. Она периодически наведывалась в свой бывший дом, прикидывая, как без помехи осуществить задуманное. У нее даже подружка появилась. Леля. Дочка одного из руководителей коммуны. Кажется, это называлось «член выборного совета». У Нины аж скулы сводило от всех этих безликих и грубых наименований.
У Лели она вызывала какой-то биологический интерес, словно выросшая в бедности девчонка рассматривала ее как невиданную доселе зверушку. Старые Нинины платья постепенно изнашивались, взять новые теперь негде, но ее наряды все равно отличались от одежды, которую носила Леля, и девушка, словно зачарованная, то и дело касалась лифа Нининого платья, пропускала через пальцы шелк подола, словно представляя, как бы этот «господский» наряд смотрелся на ней.
Была Леля низкоросла, коренаста, с большим размером косолапой ноги, короткой шеей и жидкими волосами. Так что наряд смотрелся бы на ней как, прости господи, на корове седло. Но именно благодаря нарядам Нина наконец придумала, как проникнуть в нужное ей помещение.
Уже холодало, на улице становилось по-осеннему свежо, и она решила подарить Леле одну из своих шерстяных юбок. Если принести ее в поместье и предложить померить, то можно будет под этим предлогом подняться на третий этаж, а там оставить Лелю переодеваться в одной из комнат, прошмыгнуть в другую, нужную, достать ожерелье из тайника, спрятать под одеждой и вернуться обратно как ни в чем не бывало.
План выглядел не идеальным, но осуществимым. Дождавшись пока закончится зарядивший с утра дождь, Нина завернула самую лучшую свою юбку в бумагу, натянула ботики, накинула пальто и решительно направилась в имение. Спустя час она с удивлением думала о том, что ее план полностью удался.
Увидев край юбки, Леля пришла в неописуемый восторг. Чтобы примерить невиданный наряд, девушки пробрались в дом, поднялись по главной лестнице на третий этаж. Здесь, в жилых комнатах, располагались на постой члены коммуны, приехавшие в Глухую Квохту из города. Леля попыталась завернуть именно туда, где ждало своего часа ожерелье, но Нина увлекла ее в следующее по коридору помещение, в котором, как она знала, располагалось большое зеркало.
– Ты одевайся, а я пойду воды попью, – сказала она Леле. – Сейчас вернусь.
