На рынках я пробиваюсь сквозь толпы людей, которые, как и я, ранние пташки, торгуются, покупая зерно, мясо, рыбу и вино. В воздухе витают запахи тушеного угря и свинины на вертеле, некоторые подмастерья не могут устоять перед едой, купленной для хозяев. Наполняя корзину, я узнаю тенор отца, который вопит в пространство:
– Sono solo! Я один. Я один!
Нескончаемый плач.
Я вижу, как он шатается под вознесшейся ввысь гранитной Колонной Изобилия, увенчанной богиней работы скульптора Донателло. В одной руке отец держит кувшин с вином, а другой хватается за воздух, пытаясь удержаться на ногах, но спотыкается и бьется о тротуар, падая на колено, словно умоляя бога о пощаде.
– Франко, иди домой! – кричит Джованни Ортолано, чья расшатанная тележка нагружена капустой, луком и теплым хлебом.
Он бросает буханку, та скользит по камням.
– Иди домой, умойся. От тебя даже свиньи шарахаются.
– Babbo! – кричу я и спешу к нему.
Если он и слышит меня, то не показывает виду.
– Папа, возьми меня за руку.
Сегодня годовщина смерти матери, и первые годы безразличия отца превратились в неожиданное и продолжительное горе, которое, кажется, со временем становится все хуже. Волосы и борода у него срослись, как у человека, прожившего всю жизнь в горах, но сбившегося с пути и приковылявшего в город. Зима в этом году выдалась суровой, ветер обжигает мои щеки до боли, а на нем только грязный халат да рваные чулки.
Я беру его за руку, пытаясь поднять, и меня тошнит от немытого тела.
– Ты тоже бросила меня, mia pulcina, – говорит он, приподнимаясь на одну ногу, потом на другую и тяжело опираясь на меня, чтобы встать.
– Я тебе говорила, Babbo, Мариотто взял меня с собой в Прато. Он ездил обсудить заказ.
– Прато? Значит, он снова рисует?
Он откидывает голову, подносит к губам кувшин с вином. По лицу льется муть. Он вытирает рот грязным рукавом.
– Изабелла принесла новые рубашки и штаны? – спрашиваю я. – Я заплатила ей за это отдельно.
– Quella puttana! Эта шлюха! – отвечает отец, и от его внезапной злости у меня перехватывает дыхание. – Finito.
– Я куплю тебе новые рубашки, Babbo, – успокаиваю я.
– Mia pulcina, – говорит он, а из глаз капают слезы. – До чего мы дошли?
Между нами в небольшом пространстве полощется ледяной ветер.
– Слышал, что леди Альфонсине наконец-то повезло? – сообщает отец с мимолетной трезвостью.
Любопытная черта выпивох, у Мариотто тоже такое бывает. Забыть самое очевидное и вдруг вспомнить что-то сложное в мельчайших подробностях. Конечно, в избирательной памяти пьяницы всегда есть насущное.
– Sì, Babbo, леди Альфонсина вернула денежки.
Леди Альфонсина Орсини – главная покровительница Мариотто. Она же вдова Пьетро ди Медичи и невестка флорентийского покровителя искусств Лоренцо Великолепного.
Когда сыновей Лоренцо изгнали из Флоренции, у нее отобрали приданое. Но ходят слухи, что теперь она вернется из Рима с победой, восстановив его. Вот и Мариотто бросился к даме-покровительнице в надежде восстановить доход и положение за счет такой удачи.
– Allora, – отец покачивает пальцем. – В конце концов, твой отец сделал правильный выбор. Покровитель с богатствами Медичи.
Вот оно. Он говорит о деньгах.
– У леди Альфонсины нет богатства семьи, за отпрыска которой она вышла замуж, – возражаю я.
– Брехня! – отвечает отец. – Шлюха, как и все они.
Он пинает буханку, брошенную ему Джованни.
Я не спорю с отцом о воображаемом богатстве мужа.
– Ученик Мариотто, Якопо да Понтормо, подает большие надежды. – Я пытаюсь укротить гнев отца хорошими новостями. – А еще полезен тем, что приносит сплетни из мастерской Леонардо.
– А верно, что твой муж изучает мужскую задницу, чтобы нарисовать?
Не успеваю я ответить, как он кладет руку мне на живот.
– Сколько лет ты замужем? И без детей?
Я отшатываюсь. Хочется ударить его по руке, но боюсь, что он ударит в ответ.
– Великий художник бессилен? – Он хватает меня и тянет под мышку, как когда-то мать. Целует в щеку влажными губами. – Ты совсем как она. Так похожа на мать.
Однажды утром после церковной службы синьора Оттолини отвела меня в сторонку. Мой отец, пьяный в доску, изредка появлялся рядом со мной.
– Мужчины, заливающие горе вином, видят жен в дочерях.
Она сжимала мне руку, даже когда я пыталась вежливо ее отдернуть, пока не увидела, что я пусть и не поняла ее слов, но хотя бы услышала.
Теперь понимаю. И решаю вести отца не к нему домой, а к нам. Пусть Изабелла его выкупает и он проспится, пока я приготовлю обед для таверны.
– Вино Мариотто очень хвалят, – говорю я, чтобы его убедить.
– Кто? Микеланджело или Понтормо? – спрашивает он.
– Понтормо.
Отец доволен.
– Микеланджело не отличит хорошее вино от лошадиной мочи.
И, как бывает с заядлыми пьяницами, отец вдруг твердо стоит на ногах и спешит в нашу таверну. Мечтая о вине, он стремится туда добраться как можно скорее.
– Его нужно женить, – решает Мариотто, когда выкупанный отец храпит на кушетке.
Я иду за ним в кабинет, собирая по пути одежду, сброшенную с перил, и скомканные наброски, разбросанные по лестнице.
– Как насчет Изабеллы?
