Я нахожу рисунок, который он искал, спрятанный за банками, выуживаю и кладу на видное место и возвращаюсь к опытам с белым. Несмотря на его бестолковую манеру проводить опыты наобум, требовательный подход Мариотто к краскам показал мне глубокую природу цвета и то, какие чувства должен вызывать каждый оттенок. Для него зеленый цвет не зеленый, если не хранит в себе какую-то тайну. Красный не красный, если не вызывает злобы и ярости. И какой же это королевский пурпур, если, увидев его сияние, рука сама не тянется к сердцу? А белый вообще стал его навязчивой идеей. Цвет, который выражает как прозрачность, так и запредельность. Цвет, предопределяющий красоту всех остальных. Цвет, который, как я уже знала от Лючии, с самого начала определяет успех картины.
– «Per quei colori che desideri essere belli, prepara sempre un terreno bianco puro». Если хотите, чтобы цвета были красивы, всегда готовьте чистую белую основу, – сказала я, желая произвести впечатление на мужа.
– Я знал это задолго до высказывания маэстро Леонардо!
Мариотто завидует старшему мастеру, чьи учения пользуются большим уважением.
А я считала, что мудрые слова принадлежат Лючии.
Мариотто с глухим стуком поднимается по лестнице.
– Сарто пришел, хвастается в атриуме фресками, – говорит он, завидуя разностороннему таланту Андреа дель Сарто.
Мариотто без обуви, нестриженные ногти торчат из дырявых и забрызганных краской чулок.
– Ты не сменишь кое-что? – спрашиваю я его, протягивая ему эскиз, который он искал.
– Поздно. Моя душа почти готова, – отвечает он. – Теперь для меня надежды нет.
– Я про одежду, шут гороховый, – поясняю я, ценя юмор и нежность в безнадежной самооценке мужа, который знает собственные недостатки без какого-либо желания изменить себя к лучшему.
– Ты к нам придешь? – спрашивает он, касаясь пальцем моей щеки. – Папаша не спит, если не протрезвел.
Во Флоренции женщин редко приглашают пообщаться с мужчинами. Только из-за этого я присоединяюсь к мужу.
Отец спокойно сидит в окружении художников.
–
Он целует меня в обе щеки и слишком долго держит в объятиях.
– Хорошо выглядишь, Babbo.
Я отстраняюсь, подавляя желание вытереть влагу, оставленную на щеке его губами.
– Она так и не стала мыть яйца, – говорит он о служанке, хлопая себя по коленке, словно это шутка для нас обоих.
– Allora, Франко, – выговаривает Мариотто. – Чтобы я не слышал подобных выражений в присутствии жены.
Он подмигивает отцу, смягчая угрозу. Я рада уйти в кресло к очагу и принимаюсь за шитье.
Мужчины не против моего присутствия и ничего от меня не ждут. Позже я подам им марцолино, сыр из овечьего молока и оливки, но, если и не подам, они не обидятся. Они рвут черствые батоны, замачивают корки в холодном бульоне или вымачивают в вине. Микель и Сарто уже спорят. Как всегда, камень преткновения – Леонардо.
– Какой он художник? Он мечтатель, – говорит Микель. Черты его лица остры, как и суждения. Он сильно кашляет. – Думает, что полетит, как птица. Какому дураку придет такое в голову?
– Он не высек статую человека из мрамора, – говорит Мариотто, как будто взвешивая в уме справедливость утверждения Микеля.
Микель довольно кряхтит.
– Его гигантскую глиняную лошадь используют как образец, – неожиданно вмешивается в разговор отец.
– Великолепно, – хмыкает Микель. – Больше и не скажешь.
– Как продвигается капелла? – спрашивает Сарто у Микеля.
Даже я вижу: он нарочно, хочет его позлить.
– Чтоб ты провалился, Сарто, – фыркает Микель. – Только на мгновение забыл о ней.
– Сомневаюсь, что ты забыл хоть один мазок, не говоря уже о целом потолке, – возражает Сарто, допивая бокал.
– Она меня убьет, – замечает Микель.
Он вытирает лицо руками, взъерошив брови.
– Почему ты печалишься? – спрашивает отец, разбуженный гневным отчаянием Микеля. – Папа говорит, что это величайшая работа, которую когда-либо видел мир. Ты же закончил!
– Закончил? – Микель смотрит на отца, не обращая внимания на комплимент и слыша только одно слово. – Ее никогда не закончить. И я, как проклятый, обречен вечно переделывать тот потолок в уме.
– Все мы прокляты, так или иначе, – говорит отец, шатаясь под тяжестью безнадежности. Мужчины согласно бормочут.
– Allora, Антония, – обращается ко мне Микель, глядя сурово и одновременно невинно. – Какие успехи у Мариотто в погоне за идеальным белым?
– Он кисть в мастерской не найдет, какой там идеальный цвет.
Мужчины хохочут и стучат по столу кулаками.
– Этой палец в рот не клади, – смеется Сарто.
– За ней не задержится, – подтверждает отец. – Вылитая мать.
Я стачиваю швы на изношенном камзоле Мариотто, не обращая внимания на причитания отца. Он раскачивается на стуле.
– Дорогая Мариэтта…
– Альбертинелли, поручил бы ты заняться белой краской жене, – перебивает отца Микель, бросив сочувствующий взгляд. – В отличие от тебя ей терпения не занимать.
Мариотто потирает подбородок, от выпивки начинают слипаться глаза. Мужчины замолкают. Говорят, такая тишина возникает, когда с небес падает ангел. Подчеркнутая резким ударом головы отца о плитку: он падает со стула.
