– Завтра я уезжаю, – сообщает Микель, поднимая отца в кресло.
– Очень жаль.
– Хочешь, отведу его домой? – спрашивает он, кивая на отца.
– У него никого не осталось, – смущенно отвечаю я, и у меня перехватывает дыхание.
– А оставлять его здесь, с тобой? Ничего?
Микель откровенен.
– Он же мой отец.
– И все-таки мужчина, – отвечает Микель. – Которому надо жениться.
В предрассветный час Мариотто храпит, и я, не в силах уснуть, поднимаюсь на цыпочках по лестнице, чтобы поставить тесто для тех, кто остался ночевать. Слишком напились, чтобы вернуться домой до комендантского часа.
Я вижу, как в углу шевелится его тень. Ощущаю в темноте кислый запах. Он бросается на меня. Все происходит очень быстро. Он сильный. Я ударяюсь головой о каменную стену, он разворачивает меня и оголяет мне задницу. Если закричу, проснется молодежь – Франчабиджо или Понтормо, спящие на полу веранды. Представляю их лица, когда они увидят отца. Стыд уже невыносим. Отец ощупывает меня, а я пытаюсь вывернуться из его хватки и ударить кулаками за спину, вслепую. Чувствую горячее покалывание, когда он проталкивается внутрь. Не туда, откуда появляются дети.
– Мужчина, жаждущий не сына, а удовлетворения, воспользуется любой дыркой, – предупредила когда-то Лючия.
– Мариэтта, Мариэтта.
Он прячет лицо мне в затылок, с горечью произнося имя матери.
И вот уже все кончено. Меня трясет, пронзая острой болью. Он отстраняется и, спотыкаясь, бредет по кухне, скуля, как побитая собака. Слышится скрежет стульев по полу, а затем, кувыркаясь, отец скатывается вниз по лестнице. Никого не разбудив, он выходит из дома. Мои молитвы услышаны. Я дышу, и в том месте, где он меня схватил, ноют ребра.
Я прячусь в кабинете Мариотто, под столом. Дрожащими руками закрываю лицо, ежась от стыда. Чужого стыда.
О чем бы таком подумать, чем бы заняться, чтобы отвлечься от всего этого, от собственного тела?
– Когда рисуешь, отрешаешься от всех мыслей, – однажды сказал Рафаэль.
– А для меня смешивать краски, особенно с белой, словно родиться заново, – ответил Мариотто.
Не хочу думать. Хочу родиться заново.
Вернувшись на кухню, я нагреваю горшок воды, добавляю последние капли масла пижмы – подарок Мариотто. Известно, что оно успокаивает, снимает воспаление и очищает. Я раздеваюсь и тщательно моюсь, скручиваю мокрую ткань так, что теплая вода течет по лицу, смывает слезы, очищает кожу. Потом навожу порядок. Ставлю тесто для хлеба. Когда все сделано, возвращаюсь в мастерскую. Ноги будто не мои. Спускаюсь по лестнице. Лезу под стол и подтягиваю к груди колени, молясь Элишеве прислать мне Зию Лючию, пока Флоренцию не озаряет утренний свет и не просыпаются мужчины.
Я подаю еду и убираю посуду, извиняюсь и возвращаюсь в мастерскую. Рисовать кистью я не умею, но много знаю о том, как растирать и смешивать краски. Я заново появлюсь на свет, создав краску, которую жаждут иметь все художники. Белизну, такую чистую, что нарисованные ангелы с крыльями слетят с холста. Белизну, частичка которой озарит божественным светом глаза святого. Она освободит меня от этого тела. Победит тени, которые ползут под кожей. Белизна подарит мне свободу.
Блестящий черный цвет берет меня под крыло, словно феникс. Однако это не птица, восставшая из пепла: он появляется из горнила с расплавленным песком и содой. Я ставлю сосуд из черного стекла, мой лучший образец, на полку. Потом сажусь на табурет возле печи и беру стеклодувную трубку.
Каждый миг работы – пламя и выдувание, тщательный расчет времени и риск потери – приносит радость, когда комок сырья обретает форму, становится сосудом, который, при постепенном охлаждении и молитвах, я скоро буду держать в руках.
Я просовываю трубку в печь, закручиваю ее в расплав, чтобы собрать стекломассу. Вращая, вытаскиваю трубку, чтобы жидкое стекло не капало. Раскатываю собранное по плоской плите, удлиняю массу и придаю форму.
Делаю резкий вдох и прижимаюсь губами к концу трубки, плавно выдыхаю, и расплавленная масса на другом конце вздувается. Я возвращаю сборку в печь, прокручиваю в пламени и готовлю большие щипцы на бедре. Щипцы – полоса металла, выкованная и изогнутая. При сжатии они захватывают, сжимают и тянут горячую сборку, придавая ей форму. Авнер также показал мне, как их разместить на бедре, а лезвия использовать как поверхность для постоянного вращения трубки – таким образом руки не обожжешь и расплавленное стекло не потеряет форму.
Мастерская, где я оттачиваю все навыки, которым научилась у Авнера, построена над нашим домом в Эйн-Кереме. К ней легко подняться через террасы из нашего двора, попасть на вершину. Отсюда я смотрю вниз на наш двор и деревню. За мной – вершина горы. Через четыре маленьких окошка, прорезанных в стенах мастерской, дует ветерок, чтобы разжечь огонь и проветрить комнату, в которой иначе стало бы невыносимо душно.
