Он суетится над захламленным столом, заглядывает в рисунки, набросанные углем, открывает и закрывает ящики.
– Изабелла уже замужем, – говорю я, протягивая рисунок с пола у камина – голова боевого коня, перекошенная от боли.
– Не то, – говорит он, отбрасывая его нетерпеливой рукой. – Буонарроти хочет посмотреть мою иллюстрацию к рассказу Бенинтенди.
Он перебирает бумаги на буфете под окном, расшвыривая их во все стороны.
– Почему чертова служанка здесь не убирает? – повышает голос он, копаясь в грудах сложенных на стуле свертков.
– Ты ведь сам запретил, – отвечаю я, хотя он не слушает.
– Она его куда-то дела!
Он носится по комнате, проклиная служанку. Дергает себя за волосы и поддает ногой кувшин с кистями, оставленный на полу, потом возвращается к столу и возобновляет поиски.
– Мариотто, успокойся! Отца разбудишь.
Он хватает палитру с другой стопки и взбалтывает пальцем мазок синей краски, перескакивая с одной задачи на другую.
– Буонарроти нужно посмотреть этот рисунок.
– Буонарроти ничего не нужно! – раздается голос стоящего в дверях Микеланджело.
Мариотто раскрывает объятия.
– Ciao amico!
Он обнимает Микеланджело, оставляя на камзоле небесно-голубой штрих.
– С возвращением, Микель, – приветствую его я, и он подходит, чтобы меня обнять.
Как мне объяснили, это большая честь.
Этот затхлый запах мне знаком. У художника, как обычно, мятая одежда и лицо. Мариотто говорит, что, когда Микель выполняет заказ, он спит в одежде и даже в ботинках. Когда он расписывает капеллу, у него постоянно мученическое выражение лица, что идет вразрез с искренними карими глазами.
– Я слышал, что купол ошеломляет всех, кто его видит, – говорит Мариотто.
– Всех, кроме Папы, – говорит Микель. – Даже подавившись угрями, которые так любит, он найдет силы, чтобы выкрикивать жалобы.
Мариотто смеется от удовольствия.
Ожесточенные ссоры Микеля с Папой Юлием порождают множество слухов как в Риме, так и во Флоренции.
– Выкинь Папу из головы, – говорит Мариотто, ведя Микеля вниз. – Постарайся его пережить. И последнее слово будет за тобой.
После Мариотто будто ураган прошел: краска и масло капают и пачкаются, на полу валяются незаконченные рисунки. Среди них бросается в глаза новый эскиз. Профиль леди Альфонсины с приятными пропорциями, которые подчеркивают лучшие ее черты. Прищуренные глаза кажутся более миндалевидными, а изящный вырез отвлекает внимание от сгорбленных плеч. Я разглаживаю выброшенные рисунки и привожу в порядок разбросанные банки с краской и мокрые кисти. Только когда я разбираю его вонючую одежду с грязной кучи на столе, я вижу следы новых изысканий.
Под ночными сорочками с пятнами от еды, грязными чулками и тряпками для промокания лежат четыре банки, упакованные в ящик. Я наклоняюсь ближе, и в нос ударяет резкий запах. Банки, похоже, облеплены гниющим навозом. Я отступаю и зажимаю нос. В последний раз, когда я находила банки, они были наполнены медом и фекалиями, приобретенными после того, как аптекарь сказал, что это облегчит ноющую боль в горле.
Здесь запах другой. Острый, но не гнилостный. Зажав нос и рот, я подхожу поближе. В каждой баночке жидкость, на нюх – уксус. Над жидкостью подвешены тонкие серые металлические пластины. Знаю, что они свинцовые, потому что сама ездила за ними в монастырь Санта-Катерина-да-Сиена, где монахини корпят над лекарствами не меньше, чем художник над красками. Кропотливо толкут тяжелыми пестиками и ступками, измельчают камни и семена, нагревают эликсиры, просеивают и процеживают, чтобы получить духи и зелья.
Полоски покрыты мелким белым порошком. Я провожу пальцем по поверхности, изучая осадок. Гранитный пестик и ступка рядом засыпаны порошком, как и кремневый шлифовальный станок и мраморная плита, усыпанные остатками краски, которую соскребали с плиты. Рядом лежит палитра с различными пятнами, от ярко-белого до бледно-серого. Переходные оттенки цвета сами по себе произведения искусства и свидетельство пристального внимания Мариотто к каждой мелочи, предшествующей моменту, когда кисть касается холста. Знали бы критики его творений об этих усердных шагах, те, что считают работу художника обыденным ремеслом. Это вам не благородные поэты, которым не нужно пачкать манишки, чтобы творить. Но какими были бы наши храмы и алтари без красок? Без изнурительного труда в пыли и пятнах, создающего их славу?
