В Хевроне женщины мне не улыбаются и не здороваются даже из вежливости, когда мы проходим мимо друг друга на рынке. Крепко держат за руки детей. Дети двоюродных братьев стали молодыми мужчинами и женщинами, обручены, некоторые женаты, и у них уже дети.
Встретив двоюродную сестру Ривку с пятым сыном Арье, я с болью увидела, как она прижала его к груди, словно пряча от сглаза. В лучшем случае меня не замечают. В Эйн-Кереме дышится легче, поэтому я чаще остаюсь там.
– Ты бы пошла на это, если бы я попросила? – в отчаянии спросила я Бейлу.
Может, мать права, и именно она должна понести от моего мужа.
– У меня не было бы выбора, – ответила она.
А на следующее утро она не пришла молоть зерно. Двор не подметен. Кувшины с водой все еще пусты.
Бейла ушла из страха, что я попрошу ее на самом деле. И как только она нас покинула, я погрузилась в работу по хозяйству и со стеклом. Я так быстро привыкла к одиночеству, что, когда оглядывалась на прошлую жизнь, мне казалось, что это не я, а кто-то другой. Когда-то я вылезала из окна и бежала на вершину холма под пронизывающим ветром, теперь в непогоду я закрываю ставни и шепчу молитвы.
В Хевроне меня прозвали Melḥa. Соль. Вещество, которое сохраняет, но в котором ничего не растет. Оно скорее отравит, чем даст семя. Но пока я работаю, меня поражает то, что для изготовления изделий из стекла соль необходима. Авнер научил меня, как ее использовать и в каком количестве для снижения температуры расплава. Без нее печь будет слишком горячей. Melḥa. Соль. Здесь она участвует в творчестве, дающем плоды.
– Ḥavivta?
Муж объявляет о себе ласковым обращением «дорогая». Он знает, что без спроса входить нельзя. Внезапный сквозняк или порыв ветра могут изменить температуру в помещении и испортить результат.
– Очень хорошо подгадал, – говорю я, приглашая войти. – Я как раз собираюсь начать новое.
Он присоединяется ко мне у окна и рассматривает вещицу.
– Paraḥta! «Птица!» – говорит он, видя в испорченном стекле столько же форм, сколько облаков в небе. Может быть, я вижу смутные очертания птицы.
Он шаркает взад и вперед по мастерской. И я догадываюсь. Есть новости. Судья принял решение.
– Он ее осудил, – сообщает Захария и медленно теребит кончики бороды.
Несмотря на жару в мастерской, меня знобит.
Новость из Сартабы, где Мариамну и ее мать держали в заложницах, принес Гамлиэль.
Когда Мариамна пришла на суд, она не испугалась криков толпы. Ее мать выкрикивала оскорбления, предала дочь, чтобы спастись самой.
Итак, по приказу Ирода Мариамну – его жену и мать четверых его детей – предадут смерти.
– Ее повесят, – говорит Захария.
При этой мысли на меня накатывает слабость. Фигурка птицы выпадает из рук и разбивается в пыль у моих ног.
– Инжир созрел рано, – замечает Захария, встречая меня в сумерках во дворе.
Я видела то же самое в долине, потрясенная тем, что многие плоды упали с изъеденной мотыльками и медососами кожицей, а гнилые бока остались нетронутыми.
– Земле польза, удобрится от падалицы, – говорит он.
С его словами усталость удваивается. Я извиняюсь и ухожу пораньше.
– Я скоро приду, – говорит он.
Он приходит раньше, чем я ожидаю. Я расчесываю волосы, не успев заплести. Он тянется к моей талии, целует. И мое тело его ждет. Я крепко его целую, и сначала он отстраняется, но я притягиваю его к себе. Его губы и руки исследуют каждый болезненный изгиб тела.
– О чем ты думаешь? – шепчет он, когда мы потом лежим вместе.
Я не говорю ему, что о нежной коже шеи Мариамны.
Он гладит меня по голове, его дыхание мускусное и сладкое, как сандаловое дерево, проводит пальцами по моей щеке, потом по горлу, и я вздрагиваю. Я отталкиваю его руку и подтягиваю простыню к подбородку. Закрываю глаза и молюсь о царице.
Через несколько дней после казни Мариамны Захария навещает меня в мастерской. Он знает, что я не спала. Он приносит виноград и стопку лепешек с маслом.
– Милая, поешь.
Я склоняюсь над вещью, требующей особого внимания, – заказом от египетского купца. Захария знает, что мне нельзя мешать. Но не уходит. Поворачивается и шумно выдыхает.
– Что еще? – нетерпеливо спрашиваю я.
– Цова хочет приехать в гости.
Я перестаю катать трубку. При упоминании о матери у меня дрожат руки.
– Я их пригласил, – сообщает он.
– Их? – Расплавленная масса теряет форму, сливаясь в однобокий комок, но мне уже все равно. Разве это не признак упорства мастера? Все бросить и начать заново. Желание из одного сделать другое.
Я подношу трубку к огню и поворачиваюсь к мужу.
– То есть она привезет брата?
Я дрожу от радости, что увижу Цада, которого когда-то приревновала, когда мать стала нас сравнивать. Первые слова он произнес на четыре месяца раньше меня, первые шаги сделал так быстро, не царапая коленями землю, – а я до двух лет падала, и священные тексты он знал наизусть к четырем годам.
– Я сам попросил, – говорит муж, и я, в грязном фартуке, отрываюсь от работы, чтобы расцеловать его в заросшие бородой щеки. – Что ты делаешь сегодня? – спрашивает он, похлопывая меня по спине, как ребенка.
– Подарок для Цада, – отвечаю я.
