«Одна заживу, сама с собой» – роман, с которым в свои 63 года дебютировала японская писательница Тисако Вакатакэ, и сразу же ему удалось стать победителем премии имени Рюноскэ Акутагавы, самой престижной литературной награды Японии.Эта книга написана от лица немолодой вдовы, которая беспрестанно размышляет о своей жизни, вспоминая прошлое и думая о будущем. Но самое интересное, что в ее голове роится хор голосов: юных, зрелых, пожилых, – и каждый из этих голосов принадлежит ей самой, т. к. все это – разные составляющие ее как личности.Это очень необычный, но очень трогательный роман-размышление о жизни, одиночестве, потере, семье и о том, как по кусочкам формируется в сознании наша идентичность.
Chisako Wakatake
Ora Ora de Hitori Igumo
Copyright © Chisako Wakatake 2017. All rights reserved.
Originally published in Japan by KAWADE SHOBO SHINSHA Ltd. Publishers
Russian translation rights arranged with KAWADE SHOBO SHINSHA Ltd. Publishers through Japan UNI Agency, Inc., Tokyo
© Забережная О., перевод на русский язык, 2021
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021
Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.
У восточных книг какое-то свое очарование. Успеваешь прочувствовать масштаб этого мира, даже когда это история маленького человека. О необъятности, неумолимости времени и корнях, которые помогают нам оставаться самим собой, – вот о чем эта книга.
«Одна заживу, сама с собой»[1]
Варианты:
Пусть одна я буду жить…
Я одна пойду, сама с собой
Заживу одна, сама с собой
Ох, видать, нынче с головой моей неладно, как же нам быть-то, как же я одна-то теперь?
Так ли, эдак ли, да уж ничего не поделаешь.
Коли рукой махнуть, да и все тут, чаво ж ты так к сердцу-то?
Ничаво. Я сразу за тобой пойду, мы ж с тобой до конца – неразлейвода.
Оханьки мои, да кто ж ты таков?
Да уж и так ясно. Коли я, то ты. Коли ты, то я.
Говор Тохоку, неприкрытый, обнаженный, лился из недр ее тела, как будто прорвал дамбу и теперь вырвался наружу. Момоко-сан слушала этот голос и пила чай. Хлюп-хлюп. Хлюп-хлюп.
Где-то позади лившегося прямо в ее мозг голоса слышался другой, смутный шум. Шур-шур, шур-шур…
В тишине ее комнаты такое шуршание – приметный звук, неожиданно громкий. Громче, чем можно подумать.
Шуршание доносилось откуда-то из-за спины Момоко-сан, из-за спинки стула, прямо с места между холодильником и полками с посудой. Как будто кто-то играет магазинными полиэтиленовыми пакетами. Неприятный звук. Прямо уши режет.
Шур-шур, шур-шур…
При этом у Момоко-сан нет ни малейшего желания куда-то вставать – она просто пьет чай, подстраиваясь под ритм этого шуршания. Хлюп-хлюп…
Происхождение этих звуков она и так знает, можно не оборачиваться.
М-Ы-Ш-И.
Прошлой осенью, когда умер старый пес, проживший вместе с ней шестнадцать лет, под крышей, да и под половицами закипела бурная жизнь. Мыши захватили обе горизонтальные поверхности дома, а вот сегодня, например, пришли вот так – прямо среди бела дня.
Они, конечно, осторожничают, наверное, опасаются Момоко-сан, которая все-таки первая здесь поселилась, но вообще производят, похоже, совершенно уверены в своем праве производить различные шумы.
Мыши приходили и уходили через дыру в полу, которая была в углу комнаты, что-то грызли, скреблись. У Момоко-сан не хватало смелости посмотреть на них, но к звукам она привыкла и воспринимала спокойно. Да и вообще, в доме, где, кроме Момоко-сан, нет совершенно никого, ценны любые звуки. Сначала они сильно ей мешали, но сейчас стоило вообразить, что комната без этих звуков погрузится в пугающую мертвую тишину, ей становилось страшно.
Слегка поворачивая чашечку для зеленого чая, она отпила глоток, потом, крепко ухватив чашку пальцами и ощущая ее уютную согревающую силу, отпила еще глоток, наконец, по инерции отпила третий. Вот так она пьет чай. Почему-то смотрит на свои руки. Да, изношенные руки. Она помнит, как в детстве гладила тыльную сторону бабушкиной ладони, терла, тянула и даже ущипнула ее однажды. Толстая кожа, словно приклеенная на костлявую руку с проступавшими венами, удивительным образом растянулась.
Бабушка сказала, что это небольно, да это и небольно, действительно… Теперь эти руки лежат перед ней. Не думала, что этот день настанет.
Голос лился в потолок, ничего не задевая. Она обвела взглядом неизменную старую комнату.
