Внимательно осмотрел парней, заскрипел зубами от злости – оба двести. Забрал у них промедол. Пополз в сторону лесополосы, и сразу, стоило напрячься, потерял сознание. Придя в себя, решил ждать своих у танка. На случай появления укров имел в арсенале пистолет, два «калаша», две «лимонки». Был мороз, но холода не чувствовал. День скатывался к вечеру. Вколол в плечо ещё одну дозу промедола. На время забылся и очнулся в темноте от голосов, что доносились с украинской стороны. Они раздавались вдалеке, едва слышались, однако забытьё не притупило бдительности, ухо вовремя уловило посторонние звуки. Посмотрел в сторону позиций укров, увидел пляшущий луч фонарика. Похоже, трофейщики. Мысль заработала – что делать? Прикинуться мёртвым – не поможет, для того и идут, будут обшаривать карманы, переворачивать. Задрал штанину, посмотрел на ногу, торчала кость, он так и не перебинтовал её, у него перевязочного пакета не было, и у парней не нашёл. Вытащил нож, обрезал жилу, закрыл штаниной обрубок и полез под танк, прихватив автоматы. Трофейщиков было трое. Один с визгливым голосом ломано говорил по-русски и по-украински, Алексей решил – поляк. Несколько раз тот повторил «пан». Они обшарили механика-водителя и наводчика. Алексей не понял, кто из парней имелся в виду, когда поляк высказал подозрение – кажется, живой, после чего раздалось два пистолетных выстрела. Алексей лежал не дыша. Поляк озадачился, где третий, в экипаже трое. Укр с простуженным голосом предположил, наверное, убежал или в танке сидит. Начали обсуждать тему, лезть в танк или не стоит. Решили не рисковать, на этом настаивал визгливый голос, он опасался, третий, уходя, заминировал танк. Матерясь, ничем поживиться не удалось, даже броников нет, трофейщики ушли. Броники лежали в танке. Люки у «шестьдесятчетвёрки» узкие – без броника еле пролазишь. Кто знает, будь в брониках, может, парни остались бы живы.
Алексей не стал выползать из-под танка. Нога всё так же страшно болела. Он вколол последний шприц промедола. Стал думать о хорошем… Вспомнил маму. Всплыло, как учила с ним таблицу умножения. Никак не давалась эта вершина арифметики, путался, терялся. «Сынок, надо элементарно зазубрить, повторять снова и снова, это как в медицине, – мама была медсестрой, – все кости, мышцы ты должен вызубрить, вбить в память, и они останутся там навсегда». Не уставая, гоняла сына по таблице умножения, могла спросить в самый неподходящий момент, он бежит в туалет, ему вдогонку: «Семью восемь?» – «Пятьдесят шесть», – раздастся из-за закрытой двери.
А ещё вспомнил Дашу. На последнем курсе зимой у них в училище выступал женский ансамбль – пять человек, две гитары. Даша тоже играла на гитаре. Ансамбль не профессиональный, но курсантам очень понравился. И девчонки красивые, и пели красиво. Уезжал ансамбль после концерта на «газели» училища. Алексея отправили в качестве провожатого, вечер был поздний. «Каждую до подъезда доведи, дождись, чтобы вошла, – сказал ротный, – убедись, всё нормально, только тогда отвози следующую». Алексей обменялся с Дашей телефонами. Через пару дней позвонил, сходили на бардовский концерт, ещё пару раз встретились, а потом Даша один раз отказалась от свидания, второй, Алексей обиделся. Написал эсэмэску только через полтора года из Луганска, попросил прислать песню. В ней были слова: «Помолись обо мне, мой друг». Запала в душу на концерте. Даша пела одна, вышла на авансцену, длинное бордовое платье, волосы по плечам. Написал без особой надежды. Но уже на второй день Даша прислала песенный ответ. Записала песню специально для него, предварив словами: «Лёша, ты лучший! Ты настоящий мужчина! Я помогаю вязать маскировочные сети для вас. Береги себя!» Песню записывала дома, в том самом концертном платье, в котором выступала в училище. Он снова и снова включал ролик, слушая и любуясь Дашей.
Это случилось перед утром. Силы оставили. Несколько раз начинались приступы рвоты, тошнило зверски, всего выворачивало, переборщил с промедолом, он и ещё бы вколол, боль не отпускала. И наступило безразличие – найдут его, не найдут, придут за ним, не придут. Нога горела огнём, казалось, боль втягивала в себя всё тело до последней клетки, хотелось разом покончить с невыносимыми мучениями, освободиться, и всего-то для этого достать пистолет…
В это время услышал звон – мелодичный, успокаивающий, и увидел Богородицу. Он, оказывается, уже по пояс выполз из-под танка, а Она стояла поодаль в сияющем ореоле, руки сложены крестом на груди, а лицом очень походила на маму. Он прошептал: «Мама». В ответ: «Сынок, потерпи. За тобой обязательно придут. Терпи, сынок». Богородица исчезла, стало легко, будто кто-то убаюкивающе взял на руки… Пришёл в себя на рассвете от рёва двигателей. Сразу решил: наши. Рёв раздавался с восточной стороны. Укры дали бы сначала выстрел по стоящей машине.
