Выехали пораньше, Лида боялась опоздать. На городском пляже, куда газета приглашала на крещение, стояла по колено в воде группа мужчин и женщин в белых длинных рубахах.
– Во, – сказала Лида, – уже началось. Присоединяйся быстрее. Муж оказался бдительнее.
– Не-е-е, – сказал недоверчиво, – это какие-то не такие. И священник должен быть.
Лида впала в панику – муж опять откажется.
– Это ведь не церковь, – с жаром стала убеждать супруга, – священник, как все оделся в рубаху. Не лезть ему в полном облачении в Иртыш.
– Не знаю. Какое-то левое крещение.
Группа в рубахах, произнося что-то наподобие речёвок, зашагала в глубину.
– Ты видишь, началось, – начала упрашивать Лида. – Иди уже! Иди! Богом прошу!
– У меня рубахи нет, – заколебался супруг под напором жены. – В объявлении о рубахе разве говорилось?
– Какая разница, в плавках иди. Плавки не забыл?
– На мне.
Он был готов скидывать штаны и лезть в воду, когда на набережной показались три священнослужителя.
– Во, Олег Ворона, – узнал муж в одном из священников одноклассника. – Сейчас он меня по блату и окрестит.
Муж, вспоминая своё крещение, смеялся и укорял Лиду:
– Без малого не осквернился из-за тебя торопыги. Полез бы с этими долбанушками!
В рубахах не кто иной, как неоязычники, совершали в волнах Иртыша своё действо.
К церкви муж не прибился, священник одноклассник звал в свой приход, звонил после крещения. Лида была готова идти, муж отказался. Когда приятельница позвала на клирос в открывшийся неподалёку от их дома храм в честь Ефрема Сирина, не стала ждать повторного приглашения, сразу пошла. Музыкальную грамоту знала. Фортепиано в доме появилось задолго до рождения Лиды и не стояло мебелью для сбора пыли. Мать любила после работы сесть на полчаса за инструмент. Переодевалась в домашнее и начинала музицировать.
«Так отхожу от больницы», – объясняла. Дочери, как ни старалась, не удалось привить любовь к фортепиано. Отдала Лиду в семь лет в музыкальную школу, та проучилась три с половиной года и бросила. Причина: лень-матушка – подружки на улице гуляют, а ей до, ре, ми, фа, соль извлекай часами. Заявила родителям: не хочу! Не буду! И всё же навыки приобрела, на клиросе пела по нотам.
Лида сидела в церковном дворе за вагончиком, вытирала слёзы, и вдруг поймала себя на желании закурить. Давным-давно бросила, и снова остро захотелось затянуться сигаретным дымом. Поспешно промокнула глаза носовым платочком, поднялась, быстрым шагом направилась в храм. Батюшка ещё не начал службу, был в алтаре, Лида остановилась у свечной лавки и стала перечислять имена на панихиду. Первой назвала бабушку Фросю – Ефросинию, за ней деда Василия, прадеда Евдокима, дальше пошли дяди и тёти, двоюродные братья и сёстры.
– Деньги после службы отдам, – сказала церковному казначею Наде, которая подменяла заболевшего продавца, – сейчас не успею.
– Хорошо-хорошо, – согласилась Надя и протянула список с именами на панихиду. – Передай батюшке.
Лида встала на клирос.
– Что с тобой? – спросила регент.
В этот момент вышел из алтаря батюшка с кадилом, возгласил:
– Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и вовеки веков.
– Аминь, – громко произнесла Лида.
Служил отец Дионисий один, диакона в маленькой церкви не было… Когда запели «Вечную память», перед глазами у Лиды встало кладбище, на котором похоронена бабушка. В последний раз была на её могилке до всех майданов. Ездили с мамой. А теперь на месте бабушкиной могилы зияла воронка. Она ясно видела эту огромную яму. Не было большого деревянного креста с иконкой Божьей Матери Казанской под полукруглым металлическим козырьком, не было лавочки, покрашенной в зелёный цвет, металлической высокой оградки, ничего не было. Чёрная жирная земля, перемешанная с тяжёлой бурой глиной, лежала по сторонам безобразной воронки…
Таня – вдова добровольца. Встретились мы в декабре двадцать третьего года после сороковин её Димы. Свежая рана кровоточила. Казалось, всего-то вчера увидела у подъезда в призрачном свете зимнего фонаря офицера и двух женщин. Они пришли снять груз с себя и взвалить навсегда на неё. Груз не был особо тяжким для них, это и понятно, чужие люди, и всё же миссия не из приятных. Опыт подобных визитов за восемнадцать месяцев СВО был накоплен, и всё равно привыкнуть к реакции адресатов их вестей было невозможно. Они сообщили Тане о смерти Димы. Утром был звонок из военкомата… И ничего-то она не почувствовала. Спросили, почему муж через Москву подписывал контракт и не сообщил им. Вопрос был для отвода глаз. Потом спросили о детях, сколько их… Таня уверена, ей легче было бы, скажи они утром о гибели мужа, старшая дочь-первоклассница была в школе, младшая, ей пять лет, в садике.
Максиму всего два года. Дети стали свидетелями её истерики.
