На следующий день приехала на работу, выхожу из машины, сестра Николая звонит, сообщает страшное: к родителям пришли из военкомата, принесли осведомление, что Николай погиб. Если бы он успел прикрепить к личному делу свидетельство о браке, доставили бы осведомление мне.
Мы беседовали с Машей без малого два часа, то и дело из её глаз слёзы выкатывались крупными каплями горечи, горя, боли, бежали по щекам… Маша поспешно промокала их платочком, извинялась. Боль в сердце со временем не ослабевала, становилась постоянным фоном. «Сложно, – почти в отчаянии сказала, – ты получаешь семью, мужа, человека, который тебя так сильно любит. И тут же теряешь. Всего лишь три месяца были вместе перед его гибелью. Зачем тогда так больно мне делать? Ведь мог без меня погибнуть. Жизнь могла не сводить нас, если так быстро должна была случиться трагедия».
Маша вытирает слёзы, говорит, что в церкви на панихиде боль каждый раз даёт новые всплески, изматывает душу.
«Мне говорят, нельзя так плакать, иначе доведу себя и лягу рядом с ним, а я ничего не могу с собой поделать».
По совету мамы Маша после похорон стала ходить в церковь, причащаться, читает перед сном молитвы, псалмы, но легче не становится.
«Я ещё больше погружаюсь в ситуацию, – признаётся, – снова и снова начинаю плакать. Не до конца я к Богу пришла, – вздыхает. – На себе зациклена, потому и тяжело так».
Жизнь раскололась у Маши на до и после. Светлая до, с тяжкой ношей на сердце после.
В его смерть я не поверила. Думала, ошибка, неправда, этого не может произойти с ним. У меня есть ученица, у неё папа военный. Позвонила ему, спросила, как уточнить, чтобы знать точно о гибели Николая. Он подсказал. Я дозвонилась, мне объяснили: опознали по приметам, данным родителями, сомнений нет – он.
Погиб под Угледаром первого февраля. Двадцать девятого января вышли на задачу, чуть не сразу группа погибла. Что произошло, не знаю, никакой информации из части не было. Ни сразу, ни после. Мысли не допускала, может случиться плохое. Повторюсь, мы верили в него, не думали, ему тоже нужна помощь Божья, молитва за него. Получается, одна любовь наша и вера в Николая не спасли, не уберегли.
За неделю перед тем, как узнать о его смерти, под утро приснился сон… Мы с Николаем часто катались на машине, выезжали за город и летели бесцельно, никуда не заезжая. Останавливались где-нибудь, пили кофе и снова в машину. Он любил скорость, ощущение движения, полёта. Зелёные или в золоте осени березняки по обочинам, поля… Хорошая машина, хорошая дорога… Приснилось, мы вот так же в машине вдвоём на трассе, на его лице счастье. В наших поездках не один раз повторял:
– Ты даже представить себе не можешь, как мне хорошо, когда ты рядом в машине. Запах твоих в самое сердце проникающих духов, обвораживающий голос, улыбка… В разлуке каждый час, каждую минуту думаю о тебе, как без меня, чем занята, лечу мыслями к тебе, и вот мы вместе, ничего больше не надо, я самый счастливый…
Снится, мчимся куда-то. Я вижу картину поездки и знаю, это неправда, Николай в данный момент на самом деле не здесь. Он далеко-далеко. Это не настоящий. Спрашиваю: «Коля, ты находишься, где тебе хорошо, куда ты хотел?» Он говорит: «Да, мне здесь хорошо». Всё исчезает, а голос его звучит – «мне здесь хорошо».
Николай погиб, когда приснился этот странный сон.
Он попал в морг Ростова неопознанным. Документов при нём не было. По бумагам погиб первого февраля, лишь двадцать второго февраля нам официально заявили о смерти… Заслуга сестры Николая, как только он перестал выходить на связь, начала искать. Иначе бы ещё позже узнали.
Из Ростова звонили, спрашивали приметы. По ним идентифицировали. В цинковом гробу отправили в Омск. Отдельно пришли личные вещи – крестик, обручальное кольцо, которое надевала ему в загсе, и часы. Двадцать второго февраля сообщили о смерти, шестого марта привезли и пригласили на опознание. Была я, его мама и родная сестра с молодым человеком, а ещё двоюродная сестра. Он был безоговорочно узнаваемым. Но родители решили хоронить в закрытом гробу. Была бы моя воля, дала людям возможность последнего прощания, Николай достойно выглядел. Если так рассуждать, только лицо было целым, раздроблен таз, ноги, туфли не стали обувать, не было смысла. Рядом с ним разорвался снаряд. Повреждена нижняя часть тела и сильная черепно-мозговая травма.
Отпевание проходило в зале прощания Старо-Северного кладбища, по-хорошему, в церкви надо было отпевать, но кладбищенская маленькая, не вместила бы приехавших на прощание. Я предлагала отпевать в церкви Параскевы Пятницы, его родители и сестра посчитали, зачем возить туда-сюда, отказались. Отпевал батюшка из Параскевы Пятницы.
