— Еще бы! — заметила Томми, выразительно посмотрев на него.
— Я не верю этому, — неожиданно заметила Пегги. Ее нижняя губа несколько выдалась вперед, а карие глазки часто замигали. На какую-то секунду она сделалась такой похожей на сестру Дэмона, что он не мог удержаться от улыбки.
— Не веришь чему, детка?
— Что он сделал это. Брэнд.
— Конечно, сделал. Глупая! — вмешался Донни. — Он же сам признает это, а потом — многие видели: он ударил сержанта куском свинцовой трубы…
— Он возил нас один раз в Кавите, — упорствовала Пегги. — Он такой хороший, тихий и скромный.
— Вот-вот, все они такие, — сказала Томми, передавая ей хлеб, — хорошие, тихие. Но там, где они появляются, сейчас же жди беды.
— Он не должен был брать кусок свинцовой трубы, да, папа?
— Да, не должен. Вероятно, он пытался защитить себя. Похоже, что дело обстояло именно так. Ножа побоялся бы и любой другой на его месте.
— Любой, папа? — Лицо Донни стало очень серьезным. — А ты бы тоже побоялся или нет?
— Конечно, побоялся бы. — Заметив на лице сына разочарование, Дэмон улыбнулся. — Ничего позорного в том, что человек боится, нет. Такие случаи бывают с каждым.
— А есть люди, которые ну ничего, ничего не боятся?
Сэм посмотрел на Томми, которая старательно ела и смотрела в сторону.
— Я знал одного человека, который ничего не боялся.
— Кто он?
— Его фамилия Меррик. Он был командиром роты во Франции. Твой дедушка освободил его от должности и отослал в Блуа.
— А почему он так сделал?
— Потому что этот человек напрасно рисковал не только своей жизнью, но и жизнью многих других. Твой дедушка считал, что человек, который ничего не боится, настолько далек от всего человеческого, что представляет постоянную угрозу для всех, кто так или иначе связан с ним.
— Первый великий миф! — сказала сыну Томми с неожиданной страстностью. — Что всякий солдат якобы всегда неизменно храбр. Можешь назвать это мифом номер один… Пегги, перестань баловаться с едой, — обратилась она к дочери. — Ты уже слишком большая девочка, чтобы позволять себе такие вещи.
— Папа, — снова начал Донни, — значит, если сержант пытался ударить Брэнда ножом, то Брэнд имел право поднять что-нибудь, чтобы защитить себя?
— Я бы сказал, что имел. Конечно, чтобы утверждать это, надо хорошо знать, как все произошло.
— Тогда я не понимаю. Почему же Брэнд не скажет им, что он не виноват? — спросил Донни, положив вилку на стол. — Я бы просто сказал: «Я не виноват».
— Это-то меня как раз и волнует, Дон, — ответил Сэм. — Я тоже никак не могу понять, почему он не говорит этого.
— Сэм, — сказала Томми, пристально посмотрев на него. На середине ее лба появилась вертикальная морщинка. — Ты вмешался и в эту историю?
— А почему ты так думаешь, дорогая?
— Потому что на твоем сумасшедшем мечтательном лице появилась хорошо знакомая мне озабоченность, вот почему. Слушай, Сэм, он ведь даже не в твоей роте. Ты просто гоняешься за бедой… Почему, позволь тебя спросить?…
— Дурная привычка, наверное. — Сэм подмигнул Пегги, которая весело хихикнула и заерзала на стуле. Донни смотрел на него с серьезным видом. — Для одних дурная привычка — это карты, для других — женщины, для третьих — подхалимаж…
— Сэм! Неужели это необходимо высказывать при детях?
— Я не ребенок, — гордо заявил Донни, — мне уже четырнадцать с половиной.
— Низкопоклонство, — поправился Дэмон. Он вдруг почувствовал безудержное веселье. — Я это хотел сказать. Раболепие. Подобострастие. Заискивание. Надо же, как много существует слов для выражения этого качества, правда? Пресмыкательство. Слышала какое слово?
— Сэм, это неприличные слова.
— В самом деле? А если так: пятколизание?
— Это еще хуже…
— Без этого не обойтись, для каждой профессии существует своя терминология. Каждому свой порок или недостаток. Для меня лично — это солдат-пехотинец со всеми его злоключениями.
Томми перестала смеяться.
— Единственное, что здесь нехорошо, так это то, что солдат-пехотинец не в состоянии оказать никакого влияния на комиссию по присвоению званий.
— Правильно! — Он хлопнул себя по лбу. — Боже, я почти совсем забыл!
Томми махнула на него рукой:
— Ты неисправим, Сэм.
— А если Брэнд не виноват… — снова начал Донни.
— Заткни свои уши, — сказала ему Томми. — Твой отец — жертва прелестей этих островов. Они вывернули его наизнанку и загубили его здравый смысл. Если он у него был, конечно.
