Индеец снова опустил глаза и беспокойно заерзал на ящике. Дэмон неторопливо курил, рассматривая территорию лагеря через откинутые клапаны палатки. Жара становилась все ощутимее; раскачиваемые легким ветерком верхушки акаций шуршали, создавая впечатление, что идет дождь. Дэмон чувствовал, как по шее скатывались и тут же высыхали капельки пота. Уголком глаза он видел, что Брэнд все еще мрачен, но теперь скорее от смущения, чем от гнева и озлобления. Дэмон решил подождать еще. «Может быть, я ошибся? — подумал он. — Может быть, мои предположения совершенно необоснованы».
Три дня назад, меняя в своей спальне пропитавшуюся потом форму, Дэмон услышал шумные голоса спорящих солдат. Год назад он выскочил бы в таком случае на шум, чтобы разузнать, в чем дело, но теперь, привыкнув к возбудимости филиппинцев и зная их любовь к драматическим событиям, он спокойно продолжал переодеваться. Дэмон прикалывал к воротничку двойные капитанские шпалы, когда увидел отраженное в зеркале худое, но подвижное лицо Джесси — мальчика, обслуживавшего их дом.
— Capitàn, deve venir para hablar a Luis. Ahora mismo![48]
Дэмон улыбнулся. Благорасположенное нахальство этого филиппинца было одной из приятнейших неожиданностей островов. Преданные, работящие и добродушные филиппинцы тем не менее считали нас своей собственностью с того момента, как только вы брали их к себе.
— Кто такой Луис? И почему это я должен поговорить с ним? — поинтересовался Дэмон.
— Мой двоюродный брат. Из Камилинга. — Джесси втолкнул в спальню малорослого, но плотного и крепкого паренька, одетого в форму филиппинской полиции. — Вот он.
— Сэр! — Луис энергично взял под козырек. Дэмон ответил ему. Джесси бесцеремонно приказал:
— Расскажи все капитану…
Дети Дэмона, разумеется, услышали большую часть рассказа, и это событие усиленно обсуждалось во время ленча.
— Сержант Макклейн сломал руку и получил рваную рану, — сказала Пегги. — А что такое рваная рана?
— Порезы и ушибы, — авторитетно ответил Донни, который учился в школе епископа Брента в Багио и сейчас находился дома, потому что были каникулы. — Брэнд, должно быть, пырнул его.
— Пырнул! — повторила Томми. — Что это за слово еще такое?
— Ну, это, знаешь… из блатного жаргона. — Донни был теперь худым и довольно нескладным мальчиком, с таким же пронизывающим взглядом и резкими переменами настроения, как у Томми. — Ребята всегда так говорят.
— А из-за чего они подрались? — спросила Пегги.
— Одному богу известно, — ответила Томми, — но и он не скажет нам. Может быть, из-за денег, или вина, или из-за какой-нибудь маленькой придурковатой филиппинской девушки.
— Послушай, Томми… — вмешался Сэм.
— А что, разве это неправда? Cherchez la femme.[49] — Она улыбнулась, но ее голос был несколько резок.
Томми немного похудела по сравнению с тем, какой была в Оглеторне или Бейлиссе; под ее очаровательными зелеными глазами легли синие круги, сквозь пудру проступали капельки пота, хотя день был не особенно жарким. Она ненавидела филиппинцев, и Сэм знал это. После суровых лет в Бейлиссе, когда страну затянуло в трясину депрессии, а военнослужащим понизили денежное содержание на пятнадцать процентов, Томми радостно восприняла предстоящую поездку на остров Лусон. Но ее ожидания не оправдались. Она пробовала держаться стойко, умею и экономно вела домашнее хозяйство, участвовала в деятельности нескольких благотворительных организаций, ездила с женами других офицеров за покупками в Лас-Тяньдас, на Квиапо или на озеро Тааль. Но все это она делала, переносила и выдерживала во имя единственной цели: лишь бы дотянуть до момента, когда срок службы Сэма здесь истечет и они смогут наконец уехать от этой невыносимой жары, влаги, муссонных ветров и проливных дождей, с этого острова, на котором все, что сделано из кожи, может за одну ночь обрасти трехдюймовым слоем плесени, оттуда, где в клубе все чаще и чаще с тревогой поговаривали о Японии…
— Этого вполне достаточно, чтобы сделать пацифистом любого, — продолжала Томми. — Они или воруют зонтики в какой-нибудь лавчонке в Чайнатауне, или громят одну из закусочных на Пинпин-стрит, или разбивают друг другу головы, или уродуют какую-нибудь тощую, костлявую девушку. Почему они продолжают мириться со всем этим? — гневно спросила она. — Почему не живут так, как живем мы, нормальные люди?
— Возможно, им недостает твоей замечательной несокрушимой стойкости, — ответил Сэм.
— Очень смешно… Что ж, это, пожалуй, верно: они живут как животные. Большинство из них, во всяком случае. От получки до получки… И единственное, о чем они думают, это вырваться из казармы, побольше выпить и побольше… ты знаешь чего…
— А что значит «ты знаешь чего»? — поинтересовалась Пегги.
— Девочек, конечно. Боже, какая ты глупая! — упрекнул сестру Донни.
— А что же, по-твоему, им делать? — спросил Сэм. — Заниматься балетом? Писать оды, воспевающие тропическую луну? А какая у них возможность встретить здесь порядочную женщину? Они могут быть ординарцами в домах офицеров, но это не значит, что им позволено находиться в обществе дочерей этих офицеров…
