Сэм пристально смотрел на нее, смеясь и слегка удивляясь, ибо сознавал, что она права. Это правда: он действительно вывернулся наизнанку. Когда на пути из Штатов они проходили на стареньком судне «Томас» мимо мыса Коррехидор, ветерок с островов донес до Сэма запах орхидей, корицы, дыма костров и тысячу других приятных запахов, распознать которые он не смог. По зеленоватой поверхности моря скользили похожие на индейские каноэ шлюпки, которые здесь называют «банка»; их треугольные паруса походили на экзотические медно-красные морские ракушки. С правого борта виднелась на пологом берегу серо-зеленая Манила, с мерцающими в разогретом солнцем воздухе красными и белыми кубиками домов. Жемчужина Востока. После долгих и скучных лет во внутренних американских гарнизонах, после строевых занятий на плацу, лекций в классах, дежурной и караульной службы Сэм почувствовал некоторое волнение, как будто он освобождался от какой-то многолетней шелухи.
Все здесь казалось новым и интересным. Шумные, оживленные рынки. Вот идут местные женщины. Высоко подняв над головой тяжелую рыбину и ритмично покачивая ею, они напевают песенки на тагальском языке. А вот куда-то спешат неутомимой рысцой мужчины в плетеных шляпах и набедренных повязках. К концам покоящихся на плечах коромысел подвешены тяжелые грузы, которые поднимаются и опускаются в такт шагам, словно их дергают за невидимую веревочку. Мимо Сэма величественно, как будто это главы государств, проходят арабы с покрытыми чалмой головами. К Сэму приближается какой-то филиппинский мусульманин со свирепым выражением лица. Он с таинственным видом разворачивает небольшую тряпицу и показывает «необыкновенную» драгоценность. «Сэр, волшебная жемчужина. Только для вас! Единственная в своем роде. Другой такой не сыщешь на всех островах, а может быть, даже и во всем мире! Для вас, сэр, только две сотни песо». Он ловко покрутил перламутровую поделку между большим и указательным пальцами, и она заиграла на солнце всеми цветами радуги. «Подумайте, сэр. Ее подарил моему отцу сам султан острова Паламангао! Для вас, сэр, только сто восемьдесят песо».
В долине было спокойнее. По рисовым полям медленно передвигались женщины в длинных, подоткнутых за пояс юбках; сажая ярко-зеленую рассаду, они то наклонялись, то выпрямлялись. В глубокой луже стоит, лениво пережевывая свою жвачку, бык-тяжеловес; вода доходит до его широкой черной морды с загнутыми назад рогами. Вечером из домиков на окраинах вьются спиральки бледно-сизого дыма, слышатся то непривычно протяжные звуки песен, то оживленный говор и смех. Филиппинцы всегда поют, или смеются, или жестикулируют. Их стремление к приключениям, к получению знаний, приобретению вещей и к обмену взглядами безгранично. Неторопливо прогуливающийся филиппинец — босой, в сдвинутой на затылок соломенной шляпе, с болтающимся у обнаженной ноги острым, как бритва, ножом без ножен, — кажется, готов ко всему, что может произойти на белом свете. Дэмон заметил и еще более интересную черту филиппинцев: каждый из них обладает сильным и стойким чувством якобы присущей только ему особенности, чувством необыкновенной силы и своего особого места в будущем. Если филиппинец не становится таким, каким он мечтал стать, то он знает но крайней мере к чему он все время стремился.
