Покровительственно улыбаясь, Джойс покачала головой. Он похудел. Его лицо стало еще более костлявым, большой искривленный нос висел крючком, волосы поседели, а кожа пожелтела от атабрина. От перевязанной руки несло потом, спиртом и дезинфицирующими средствами, а также густым терпким запахом заживающей раны.
— Никак нет, — громко заявил Бен, — такого вояку домой не отправят пока он сам, черт возьми, не захочет этого. — И, хитро взглянув на нее, произнес вполголоса: — Клянусь, вам бы очень хотелось, чтоб на койке лежал не я, а Сэм.
— О, нет, — машинально ответила она, не подумав, потом улыбнулась, стремясь скрыть смущение. — Нет, с ним еще больше беспокойства, чем с вами.
— Почему же? Он ведь не будет шлепать мадам Култер по тому месту, где носят пистолет.
— Нет, не будет. Но беспокойства с ним больше.
— О, такому беспокойству вы были бы только рады!
Пока Джойс вытирала его полотенцем и поправляла простыню, она все время чувствовала на себе его взгляд. Она знала, о чем он думает, и ей почему-то это нравилось. Бен беззаботный простак, но по-своему чертовски умен.
— Меня не обманешь, — пробормотал он, — рыбак рыбака видит издалека.
— Возможно, вы и правы.
— Послушайте, а ведь сегодня не ваша смена?
Джойс кивнула. Хоган опаздывает, да и делать нечего. Лучше уж работать.
На самом же деле, самой приятной частью дня для нее была встреча с Беном, и она старалась продлить ее: взбивала подушки, раскладывала сигареты, ставила графин со свежей водой и предавалась воспоминаниям об оставшемся далеко позади заливе Девон. Она была потрясена, когда Бена привезли на самолете с Лолобити. Рана выглядела ужасно: осколок мины пропахал всю руку, открытая рана зияла от кисти до плеча. И все же это ранение было не столь уж серьезным. А вот осколок величиной с большую горошину, который Уэйнтрауб извлек из ноги, заставлял беспокоиться гораздо больше. Если поражены суставы, то это хуже всего. Однако не прошло и трех дней, как к Бену вернулась его природная жизнерадостность, и вот уже две недели он потешал всю палату: то подшучивал над сестрами, то издевался над Стокпоулом и Тиллетсоном, то собирал деньги на празднование дня высадки следующего десанта на Тихоокеанском театре, то рассылал всем придуманные им самим смешные анализы кала, написанные на обрывках туалетной бумаги.
— Почему бы вам не поспать, как полковник ля Мотт? — спросила она увещевающим тоном.
— Поспать? В то время когда у моей койки такая красавица, готовая исполнить любой мой каприз? Берни может спать сколько угодно, он все равно мертв ниже пояса.
— Ох, и опасный же вы человек! — Она подмигнула ему и повернулась, чтобы уйти.
— А у меня… как это вы назвали-то?
— Сатириаз. — Она произнесла это одними губами, так, чтобы не услышал Резерфорд.
