— Отлично. Можно сказать, я очень хорошо провел день. Джойс сменила другому раненому повязку на груди. Этот уже выздоравливал. Затем, перевязав еще одного, с ампутированными ногами, села за столик дежурной и стала смотреть на сверкающие огни позади сборного дома из гофрированного железа, на обвисшие кроны пальм, стволы которых лениво клонились вправо. Уже четыре месяца базовый госпиталь размещался на острове Дезеспуар. Этот приятный островок, расположенный на границе моря Бисмарка, имел форму почки. Солдаты быстро переименовали его в «умопомрачительный курорт». Конечно, это был никакой не курорт — слишком жарко и ужасные проливные дожди, но все равно перебраться сюда было приятно. Сейчас все продвигались сквозь зеленую паутину островов на север. Медленно, но продвигались. Это будет тянуться годами. Не надо быть генералом, чтобы понять это; любой дурак догадается. Занося сведения о больных в журнал, Джойс подумала о Сэме. Теперь, когда его дивизия вернулась сюда после операции на Лолобити, она не могла не думать о нем. Каждый раз она представляла его стоящим перед солдатами, руки на бедрах, весь устремлен вперед, говорит тихо, но убежденно. Он всегда виделся ей таким. Его сын недавно погиб в Германии: ей сказал об этом Бен. У Сэма есть жена, красивая и стройная, и дочь-студентка. Джойс стремилась узнать о Сэме как можно больше. В ее памяти откладывалось все, что говорили о нем Бен, офицеры и солдаты дивизии: о его героизме в Моапоре или на полуострове Вокаи, о его упорной борьбе в защиту рядовых солдат, о необыкновенной любви к шипучке с мускатным сиропом и клубничному мороженому и даже о таких неприятных вещах, как исключительная красота его жены. Будто все это каким-то непонятным образом делало его ближе к ней. Ее мысли унеслись вновь к заливу Девон, к минутам, — проведенным у джипа в мягком свете нарождающегося утра. Затем, как часто случалось теперь, когда она думала о Сэме, Джойс начала фантазировать. Будто все происходит в Сан-Франциско: война закончилась; японцы привели всех в изумление, внезапно капитулировав; жена Сэма только что умерла от скоротечной неизлечимой болезни, не испытав страданий; они встретились совершенно случайно в доме общих знакомых на Телеграфном холме и поехали оттуда в «Сент-Френсис»; заняли угловой столик, и он сидел напротив нее, сцепив руки и положив подбородок на большие пальцы. Он говорил о…
Джойс взяла суточную рапортичку и, хмурясь, погрузилась в чтение. Эти мечты — глупость, и больше ничего. Глупо и бессмысленно. У тебя своя жизнь, ты стала жертвой собственных интересов. Жизнь не складывается в угоду нашим фантазиям. Она встретила Сэма, провела в его обществе несколько коротких часов, была счастлива, что так случилось, но должна оставить мысль о дальнейшем. В этом мире большинству не удается встретить человека, близкого к их идеалу или хотя бы такого, кто вызывал бы большую симпатию. И нечего проливать слезы по этому поводу. Взять ее замужество с Брэдом, например…
Эти колебания между смелыми грезами и покорным подчинением судьбе выводили из себя Марти Хаченс, ее соседку по палатке. Добродушная брюнетка из Линбрука на Лонг-Айленде, она потрясала всех своим мастерством в хирургии и пользовалась большой популярностью у больных. Ее кредо было простым и кратким.
— Черт возьми, ведь живешь только раз! — сказала она как-то поздно ночью, когда они, обнаженные, лежали на койках и курили. — Уверяю тебя, второго случая не представится. Переспи с ним, и делу конец.
Джойс тихо рассмеялась:
— Хач, но он же генерал-майор.
— И что, по-твоему, у него нет никаких желаний? Не будь наивной. — Она произнесла это как проповедник в церкви. — Послушай, ведь он состоит из таких же элементов, как и любой рядовой первого класса.
— Но у него есть жена и семья.
— Да, есть. Но, как я слышала, в этой семье совсем не так хорошо, как могло бы быть. Гарри Резерфорд говорит, что она даже не пишет ему! Черт бы побрал этих шикарных американских сучек в модных штанишках! Хотелось бы мне поговорить хоть с одной из них! Я бы так нашлепала по их надменным кошачьим мордам, что им пришлось бы ходить задом наперед до конца дней своей ничтожной жизни. Гарри говорит, что, когда погиб их сын, она даже не…
— Ну хватит, Хач! — непроизвольно вырвалось у Джойс. — Оставь ее в покое! Тебе вовсе не к лицу сплетничать обо всем, что слышишь.
Хач резко приподнялась, опустила ноги на пол и повернулась к собеседнице. Ее густые черные волосы свесились на лоб.
— Слушай-ка, а ведь ты и в самом деле втрескалась в него…
— Да, — ответила Джойс после небольшой паузы. — Втрескалась.
— О, девочка! — Хач воткнула сигарету в пепельницу, сделанную для нее сапером десантных войск из алюминия сбитого японского истребителя. — В самом деле влюбилась! Так в чем же дело? Давай иди к нему. Он же здесь сейчас. Чего ты ждешь? Благодарности в приказе за сохранение невинности? Сейчас этим никого не удивишь…
