«…Я помню, что ты говорил о страхе. Еще в Гарфилде, когда Брэнд сидел в каторжной тюрьме. Помнишь? Не думаю, что из меня получится очень хороший солдат. Во всяком случае, в твоем смысле слова. Я слишком много размышляю, слишком обо всем тревожусь. Но я буду стараться, и, может, все получится не так уж плохо. Должно получиться неплохо, потому что нам надо победить в этой войне. Мы должны победить и победим!
Однако я пошел на войну не по тем причинам, по каким воюешь ты. Я иду воевать, чтобы положить конец всем войнам, милитаризму, тирании, чтобы никогда больше не могли появиться голодные, больные и отчаявшиеся, такие, каких мы видели на Лусоне. По-твоему, это невозможно. Ты считаешь, что войны будут всегда, ибо люди есть люди алчные, эгоистичные, жаждущие власти. А я уверен, что это возможно, что человек может и должен измениться и что это должно наступить теперь. И если ради этого мы должны отказаться от некоторых предубеждений, умерить гордыню, пожертвовать определенными материальными благами, если мы и в будущем должны жить строго и ограничивать себя в чем-то — пусть будет так. Пусть будет так, говорю я. Пусть. Немецкий летчик, который сегодня стреляет в меня, тоже верит в свою страну, права она или нет. Иначе зачем ему рисковать жизнью? Я считаю, что его страна не права. А что, если однажды, объективно, и моя страна тоже окажется неправой? Что тогда?
Да, это должно наступить — новые небеса и новая земля, как бы по-детски это ни звучало. Ибо если этого не будет, то все жертвы напрасны. Пролитая кровь, несчастья, разрушения — все будет напрасно. И это будет самым грязным оскорблением миллионам и миллионам людей, которые так много страдают в надежде, что наступит мир благороднее и чище…»
Письмо на этом не кончалось, но Дэмон не стал читать дальше. Его мальчик умер. Теперь от него остались только письма…
— Хэлли Бёрнс была права, — сказала Джойс Тэнехилл, ломкими движениями протирая губкой грудь Бена Крайслера. — Вы просто дьявол рогатый.
— Ну что вы! Это самая настоящая клевета. — Вся правая рука у него была перевязана бинтами, а лодыжка левой ноги замурована в гипс. — Я всего лишь обычный американский солдат с обычными нормальными инстинктами.
— Что вы! — Она наклонялась к нему еще больше и понизила голос, чтоб ее не услышали полковники Резерфорд и ля Мотт, лежавшие у противоположной стены. — Скажите, это правда, что вы ущипнули Култер за попу? Она пришла в бешенство.
— Наоборот, ей это очень поправилось…
— Черта с два! Она собирается писать на вас рапорт.
Бен широко улыбнулся:
— Кому? Моему командиру?
— Нет. На имя генерала Кайма, командующего гарнизоном острова.
Он поджал губы.
— Ха, тыловой крысе.
— Мне еле удалось ее отговорить. Я сказала ей, что у вас был сатириаз.
— А это еще что за дьявольщина?
— Это когда человека все время одолевает страстное желание. Можете щипать Моранди, меня или даже Хач, но Култер — ни в коем случае! Она вам такой скандал устроит.
Бен подмигнул.
— С ней интереснее: она сопротивляется.
— Вы неисправимы. Добьетесь, что домой отошлют…
— А это что, катастрофа?
