Что-то подобное происходит каждый раз, когда он проверяет, насколько я готова к сексу. Дан всегда проверяет. Прежде чем в меня войти, проверяет, насколько я мокрая. И мы оба знаем, что я мокрая всегда, когда ему это нужно. Это одна из тех реакций, которые не скрыть, не замаскировать, даже если мы в ссоре.
Дан мог бы давно прекратить свои проверки, нам они не нужны, но он не прекращает.
Дернув ремень, я пристегиваюсь, а Осадчий надевает солнечные очки, которые висели на горловине его футболки.
— Забросим Платона домой, — говорит Данияр.
Прежде чем он успевает тронуться, я протягиваю руки и снимаю с него очки.
Дан не сопротивляется, не двигается. Снова поднимает вверх уголки губ, дожидаясь, пока я его ограблю.
Я опускаю его очки себе на нос и проваливаюсь в ленту новостей, откинувшись в кресле.
Машина трогается. Всю дорогу до своего дома Платон не издает ни звука. Обычно даже в моем присутствии он не отказывает себе в том, чтобы болтать с братом, но сегодня младший явно в плохом настроении, потому что, прощаясь у ворот, бросает Данияру лишь скупое «пока».
На Осадчего это не производит никакого впечатления. Он отвечает на сообщение в телефоне, не спеша трогаться с места.
Город выглядит соответствующе утру воскресенья: редкие прохожие и пустые дороги. Я даже не пыталась позавтракать — на кухне было тихо, дом спал, а сама я на нашей кухне редко хозяйничаю.
— Коле доставили байк, заедем посмотреть? — обращается ко мне Дан.
— Как хочешь, — пожимаю я плечом.
Через десять минут мы добираемся до автосалона Осадчих, где на задней стоянке толпятся знакомые парни. Когда Дан паркует машину напротив, я вижу, что в центре их внимания — черный мотоцикл с литыми формами; это все, что я понимаю, я в байках не разбираюсь.
У Осадчего был байк. Ему было восемнадцать, когда он попал в ДТП на том байке и его лишили этой игрушки. Это случилось до нашего знакомства, но я знаю, что он сдал ключи почти добровольно. Решил не искушать судьбу, так он мне сказал, и сейчас, стоя в стороне, я наблюдаю за тем, как Данияр изучает мотоцикл вместе друзьями: они щупают колеса, сидя на корточках, рассматривают двигатель, галдят…
Выпрямившись, Дан вдруг берет у одного из парней шлем и надевает на голову. Так же неожиданно, без каких-либо сигналов, он перебрасывает через сиденье ногу и усаживается на мотоцикл.
Я остаюсь в чертовом ступоре, когда эта махина под управлением Данияра срывается с места…
Все это настолько неожиданно, что первым делом меня посетила бесконтрольная эмоция — беспокойство.
На Осадчем нет никакой защиты, кроме этого шлема. Он обут в кеды на босу ногу! Первое, что я чувствую, — это беспокойство о том, чтобы его руки и ноги остались целыми после неожиданной поездки. И в действительности я понятия не имею, как хорошо Дан умеет управлять мотоциклом, я никогда не видела его рядом с этим зверем. То, что вместе они выглядят единым целым, ничего не меняет!
Данияр пересекает стоянку автосалона и направляется к выезду на дорогу. Стрелой. Чертовой стрелой.
Мы находимся почти на выезде из города, так что дорога здесь обычно никогда не бывает загружена. Отличный вариант для того, чтобы прокатиться на мотоцикле, но даже через минуту после того, как Осадчий исчезает из поля моего зрения, эмоции на место не становятся.
Я топчусь на месте, вглядываясь в горизонт как шизанутая, и, когда вижу появившуюся там точку, впиваюсь в нее взглядом.
Вся эта поездка продлилась от силы пять минут, так что мое сердце продолжает частить, когда, сбросив скорость, Дан тормозит рядом со мной.
Он опускает подножку, упирается ногой в асфальт и снимает шлем.
Ему на лоб падает кудрявая прядь, которую в сторону отбрасывает ветер. Данияр щурится от солнца — его очки все еще у меня. Это хорошо, что он не видит моих глаз!
— Прокатишься? — мотает Осадчий головой, указывая себе за спину.
Дан протягивает мне шлем, на который я смотрю не двигаясь.
Обычно вот так тормозить — не в моих правилах, но я мнусь, ведь мне… страшно…
Я уверена, что он и близко не понимает степень моего ступора, когда произносит:
— Не бойся. Тут все отлично. Регулировка на высшем уровне.
— Кто сказал, что я боюсь?
Улыбнувшись, Осадчий поднимает на меня глаза.
— Значит, показалось, — говорит он.
Шлем в его руке все еще на меня смотрит. Я продолжаю мяться, откуда у меня вообще этот ступор?! Это просто мотоцикл…
— Диана… — мягко произносит Данияр.
— Я… — прочищаю я горло. — Я еще не составила завещание...
— Мы сегодня не умрем, — обещает мне Осадчий. — Садись, малыш…
Я отвожу взгляд от его ноги. От бедра — из-за упора, которым Дан удерживает равновесие, под шортами четко прорисовались мышцы. Я смотрю на компанию парней чуть поодаль: они наблюдают за нами, все до одного веселые.
Обвожу языком губы, снимаю очки и вешаю их на футболку. Забираю у Осадчего шлем…
Я точно знаю, что не села бы на мотоцикл ни с кем другим. Точнее, я бы не села на него, предложи это кто-либо другой. Взвесить, разобрать и распотрошить эту мысль мешает беснующийся в крови адреналин.
Я справляюсь со шлемом сама, Дан помогает усесться за его спиной.