Я реагирую хладнокровно и без суеты — заворачиваю в отдел напротив, продолжая следить за тем, что происходит за стеклом шоурума. Зайдя за стеллаж с одеждой, я надеюсь, что консультант оставит меня в покое, но девушка тут же срывается из-за стойки и обращается ко мне:
— Вам чем-нибудь помочь?
— Нет… — отзываюсь я без дальнейших объяснений.
Мне не надоедает смотреть на то, как Толмацкая меняет платья, периодически возвращаясь к центральному зеркалу, где ее ждет какая-то подруга. Ее выбор с каждым разом становится все короче и короче, но длина не меняет факта — Толмацкая выбирает платье для вечеринки.
Варианты могут быть самыми разными, но я почему-то уверена: она так старается для следующей субботы. Для дня рождения Платона Осадчего, на который мы все приглашены. И все эти потуги не для именинника.
Я перемещаюсь за соседний стеллаж, слава богу, консультант оставила меня в покое.
На Толмацкой короткое черно-желтое платье с открытыми плечами и маленьким шлейфом.
Я никогда не видела ее в чем-то настолько смелом. Обычно она старается маскировать то, что у нее широкие бедра, а тут практически выставила напоказ задницу.
Платье ей идет, я не идиотка, чтобы отрицать очевидное. Но меня это не бесит, моя кровь только холоднее. Чертова хладнокровная констатация факта.
Отведя глаза, я минуту смотрю в пространство, потом поворачиваю застежку на сумке, которую все это время крепко сжимала. Достаю телефон, на который пришло сообщение от Данияра.
Дача его родителей — в сорока километрах от города. Там у них огромный коттедж с полным наполнением территории. С баней, собственным прудом и… уточками.
В ответ он присылает сердечко.
Я возвращаю телефон в сумку и снова гляжу на шоурум.
Судя по всему, Толмацкая сделала выбор. Пока она рассчитывается за свою покупку, я ухожу в глубь отдела, бросив взгляд на консультанта. Она наблюдает за мной с раздражением, которое пытается не очень явно демонстрировать. Я перебираю попавшуюся под руки одежду, чтобы чем-то себя занять, но висящие на запястьях пакеты мешают. Я опускаю руки, вперив взгляд в стекло, за которым Алина покидает шоурум. Толмацкая смеется, одной рукой болтаясь на локте своей подруги, а второй держа большой квадратный розовый пакет.
Войдя в шоурум после них, я сразу иду к консультанту. Женщина мне улыбается и с профессиональной ненавязчивостью вскользь осматривает мою фигуру.
— Добрый день… — приветствует она меня.
— Добрый.
Я быстро кручу головой, осматривая выставленные в зале платья.
— Что ищете? По какому случаю?
— Хочу примерить платье, которое только что купили, — мотаю головой в сторону выхода.
— О, поняла… Понравилось, да? — улыбается консультант. — У нас таких только три штуки было, самый маленький размер остался. Сейчас посмотрю, на вашу фигурку должно сесть…
Через десять минут я рассматриваю свое отражение в зеркале примерочной, решив не светиться в зале.
Провожу руками по затянутой в плотный корсет талии. Встаю на носочки, добавляя шпильки. Ноги кажутся бесконечными за счет того, что это платье ультра-мини.
Дышу часто, упрямо заглянув себе в глаза в отражении.
— Можно? — слышу за шторой.
— Да.
Заглянув ко мне, консультант выдыхает:
— Как замечательно. Идеально. Как будто на заказ… просто потрясающе…
Я вынуждена согласиться, от этого чувствую прилив примитивного щенячьего удовольствия, оно создает слабость в теле, потому что щекочет в животе.
На сиденье рядом лежит розовый пакет, когда я отъезжаю от торгового центра.
У меня еще полно времени до четырех, я и не рассчитывала, что мы с Данияром встретимся раньше. На выходных у него всегда какие-нибудь дела с родителями. Очень часто он пытается меня к ним привлечь, хочет взять с собой, но в восьми случаях из десяти я нахожу причину для отказа.
Я отправляюсь на маникюр, только после этого — домой. Там тихо. Днем застать отца дома практически невозможно. Он играет в теннис три раза в неделю, летом проводит время на загородной базе отдыха своего друга. Они там ловят рыбу, которую я ни разу в доме не видела. Где еще он бывает… я знать не хочу.
Мать копошится на кухне. Я заглядываю туда скорее для галочки, но, к своему удивлению, вижу, что она по-прежнему трезвая.
Это трогает сильнее, чем возможность подложить свинью Алине Толмацкой. Сильнее! От этого тоже щекотка в животе, привычная радость, какой-то детский бесконтрольный рефлекс!
— Что у тебя там? — кивает она на мои пакеты.
Я знаю, какой короткой может быть вот такая радость. Я не хочу к ней прикасаться, поэтому быстро отвечаю:
— Ничего…
Я покидаю порог кухни и по лестнице взбегаю наверх. Сразу отправляюсь в душ, чтобы помыть голову. На приведение в порядок волос уйдет минут тридцать, я не хочу носиться по комнате с шилом в заднице. Уже три часа, но, когда возвращаюсь, на телефоне меня ждет сообщение.