– Какие мы с тобой подруги? Одни тряпки вас с Кирой всегда и интересовали. Никогда вы со мной не дружили.
От удивления и стыда я ни слова не могла сказать. Выходит, Тата догадывалась, что мы к ней относились снисходительно. Это правда, что мы с Кирой считали ее глупее нас, подшучивали. С другой стороны, никому в голову не приходило ее обижать или дружить с ней специально ради шмоток Муры. Но и то правда, что когда эти шмотки появились, мы стали теснее общаться с Татой. Именно тогда и завязалась наша дружба, а не раньше, когда, например, умерла Таткина мать. Получается, я заслужила ее такое ко мне отношение – нечему теперь удивляться. И Тата, может быть, поступила честнее, чем я.
– Это неправда, – наконец прошептала я, сама не веря в то, что говорю.
Мура и Тата молчали, помешивали чай ложечками.
– Так вы пойдете со мной? Расскажете про Гумерова?
Мура открыла дверь и указала мне на нее:
– Никто с тобой не пойдет. А про Гумерова все и так знают. И папка твой тоже. Головой надо было думать. А теперь нечего.
Ничего не оставалось – я побежала домой. Еще утром я умирала от любви к Гумерову, или мне так казалось. Хотела объясняться с Надькой. Готова была, что весь мир узнает о наших отношениях, об этой стыдной квартире. А теперь… Прозрела, что ли? Не знаю, как назвать, но любовь моя к нему в одночасье закончилась. Весь морок спал, как и не было его. Уже не хотела я ни Гумерова, ни его любви, а просто чтобы все стало так, как было раньше. Все вернуть любой ценой.
Отец вернулся часа через два. Мы с матерью молча сидели на кухне. Я все уже ей рассказала. И про квартиру, и как все было. Она хваталась за сердце и плакала.
Чемодан был собран. Отдельно – узел с едой в дорогу: хлеб, ветчина, яйца. Отец тяжело вздохнул, приказал:
– Ну, прощайтесь!
Я, как учила мать, зарыдала:
– Папка-а-а! Я больше не буду! Не отсылай меня никуда! Я исправлюсь! Буду хорошо учиться, стараться! Ты будешь мной гордиться!
Он отодрал мои руки от себя, встряхнул и бросил мне пальто:
– Одевайся, времени мало. В дороге, так сказать, поговорим.
Мать стала уговаривать:
– Ну что ты, Сережа, а? Придумаем что другое? Зачем отсылать ее, а? Все уладится, забудется. Утро вечера же мудренее? Никому скандал-то и не нужен. А Ниночка все, это самое… Зачем палку перегибать-то?
– Уладится – и хорошо. Вернется, значит. А пока уму-разуму наберется. Все на пользу. И будет она и хорошо учиться, и стараться – как она там наговорила. И не будет никому звонить. Все. Пошли.
Мать тихо заскулила. Отец многозначительно взглянул на нее:
– С тобой мы отдельно поговорим, хватит уже… – подхватил мой чемодан, узел с едой и открыл дверь, – иди.
Мать вытерла слезы, обняла меня на прощание и шепнула:
– Все пройдет – перебесится. Я просить буду, молиться Пресвятой Богородице. А нет, так и сама тебя разыщу, верну – не бойся!
Я плакала. Было обидно. Все предатели, притворщики вокруг! Даже отец не поверил мне, не защитил. И мать со своей Пресвятой Богородицей – что это с ней? Никогда верующей не была. Что это значило?
В машине рядом с шофером сидел какой-то невзрачный мужичок в нелепой сдвинутой набок шапке. Отец кивнул на меня:
– Вот, Федотыч.
Мужичок обернулся, мельком взглянул на меня, но ничего не сказал. Ехали молча. Было неловко говорить при посторонних. И отец ведь этого не любил. Я все думала: куда мы едем? На дачу? Переждать несколько дней? Тогда зачем столько вещей?
Машина остановилась. Я выглянула и поняла, что мы на Белорусском вокзале:
– Пап, куда мы едем?
Отец отмахнулся:
– Молчи!
Я не узнавала его. Да, я была виновата, заслужила, чтобы он злился на меня. Еще как! Но хотела объяснения: что меня ждет? Что я могу сделать, чтобы загладить свою вину? И наконец, когда смогу вернуться домой?
Отец молчал. Федотыч побежал куда-то в здание вокзала. Я догадалась: наверное, за билетами. Снова стала умолять отца:
– Папка, миленький, ты прости меня. Я больше не буду! Буду всегда и во всем тебя слушаться! Позволь мне остаться. Буду лучше всех учиться. Скажи, что мне сделать?
Отец сказал:
– Ты уже все, что могла, так сказать, сделала. Погубила меня, всех нас, – и отвернулся.
Я плакала, снова стала каяться, умолять его, но он не обращал на меня внимания. Вернулся Федотыч. Отец отдал ему конверт и кивнул:
– Как договаривались. Глаз не спускай.
Подошел ко мне. Я заметила, как он устал и осунулся. Как постарел за эти несколько часов:
– Веди себя хорошо. Поняла? Там видно будет.
– Но папа… Куда же я… Это же несправедливо.
– Разочаровала ты меня, Нина…
Он не поцеловал, не обнял меня. Все наши папка – Нинон в одно мгновение умерли. Я не могла поверить в это, словно все было наваждением. Я не знала, что пройдут долгие годы, прежде чем снова увижу отца. И не буду рада этой встрече.
