Мы тронулись. Сани легко скользили по пушистому снегу, оставляя позади два тонких следа от полозьев. И я вспомнила детство, когда папа катал меня на санках. Как весело тогда было: папа хохотал, бежал впереди. А я сидела в шубке, валенках, меховой шапочке, укрытая легким одеяльцем. Сани неслись, как мне казалось, с огромной скоростью. Я пищала от восторга и страха одновременно. Раз – санки наехали на кочку и перевернулись. Помню колючий снег на лице, мне показалось, что задохнусь и умру, помню, как я заорала, а отец подбежал, подхватил меня, стал отряхивать, успокаивать, что-то рассказывать. Он всегда знал, как меня утешить. Папка… Что стало с нами?
Не заметив как, я уснула. Мне снилось что-то теплое, беззаботное. Несколько раз сквозь сон чувствовала, как Федотыч кутал меня и о чем-то переговаривался с возницей. Но я не хотела просыпаться, хотела, чтобы этот сладкий теплый сон длился вечно, – и ныряла в него обратно.
Сани резко дернулись и остановились. Открыла глаза – день был пасмурным, непонятно, утро ли еще или скоро начнет вечереть. Я увидела покосившийся под снегом плетень и маленькую серую избу, унылую, без наличников на окнах. Мелькнула мысль: изба заброшена – тетка умерла, мы сейчас развернемся и поедем обратно, в Москву. Отец простит меня, и все пойдет как ни в чем не бывало. Мы будем сидеть и пить чай, посмеиваясь над Гумеровым. Но тут я заметила маленький дымок, который вился из трубы, и вычищенную узенькую дорожку перед домом. Федотыч сказал:
– Сиди пока! – и пошел в избу.
Залаяла, не вылезая из конуры, собака. Я подумала: тетка не возьмет меня, откажется. На что я ей? И Федотыч вернет меня обратно. Так прошло, может быть, полчаса, которые мне показались вечностью. Судьба моя решалась в этой хате. Я молила, обращаясь к незнакомой мне тетке: «Откажись, откажись, откажись». Федотыч вернулся и деловито схватил чемодан:
– Ну, доня… – и снова полез через сугробы к избе.
Я нехотя поплелась за ним. Снег забивался через мои городские сапожки и противно холодил ноги. Федотыч придержал скрипучую, такую же унылую, как дом, дверь, мы прошли через сени и оказались в комнате. Тут же пахнуло чужим запахом: лежалого сена и печи. В центре единственной, но довольно большой комнаты стояла и смотрела на меня моя тетка. Я никогда не видела ни ее саму, ни ее фотографий, но почему-то сразу узнала. Что-то материно было в ней, что-то неуловимое. Она не двигалась, не сказала ни единого слова, но по ее взгляду я уже угадала, что это она и что мне несдобровать.
– Ох, что люди скажуть… Гэта, что ли? – спросила тетка Федотыча. И, не дожидаясь его ответа, добавила: – Так и думала, что ничо путного ня выйдзе.
Федотыч, не обращая на нее никакого внимания, уже, по-видимому, чувствуя, что дело сделано, поставил мой чемодан у печки и кивнул:
– Тетка твоя. Родная.
– Алеся Ахремавна.
– Ефремовна? – удивилась я. У матери отчество было все-таки Ефремовна.
– Адзин черт! Вумная, як я погляжу.
Тетка говорила чудно, выделяя «ч», гэкая. Это стало неожиданностью – от матери я такого не слышала, наверное потому, что она уехала в Москву совсем молоденькой и успела переучиться. Как я догадалась, это была смесь белорусского с русским. Не все понимала, что говорила тетка, но, что она мне не рада, было очевидно.
Федотыч засобирался:
– Пора мне – лошадь ждет. Успеть бы дотемна…
– А то задержись, – с сомнением предложила тетка.
Я почувствовала, что последняя ниточка, соединявшая меня с домом и отцом, вот-вот оборвется, бросилась к Федотычу на шею, зарыдала:
– Федотыч, родненький, не оставляй меня тут!
Он стал успокаивать:
– Ты чего, доня? Не съест она тебя, не чужая. Поживешь маленько, а папка твой пока разберется, уладит. Не всю жисть тебе тут куковать, стерпи.
Тетка стала возмущаться:
– Як делов каких натворить – так ничога. А тут – носом воротит. Ишь ты!
– А ты и правда не обижай, Алеся, – вмешался Федотыч. – А то тебе Сергей Васильич спасибо-то не скажет.
– Да пропади он пропадом, твой Васильич. Я ему все давно сказала, а он – мне.
– Вот что, Алеся… девка тут ни при чем. Сестру свою хоть пожалей.
Тетка вздохнула:
– Да ехай ты ужо, чорт старый! Не мучай ты мяне!
Я все держала и не могла отпустить Федотыча. Тетка подошла к нам:
– Усе. Будзе! Пусти! Ён чалавек подневольный, яму вертаться надо. Сказали отвезти – отвез. А то и правда оставайся? – Тетка с сомнением посмотрела на Федотыча.
– Не могу, сама знаешь, – ответил он ей и обнял меня как-то тепло, по-отечески: – Ну что ты сердце мне рвешь, доня? Что я сделать могу?
Тетка потянула меня за рукав:
– Усе, давай. Вона кровать твоя. Чемодан свой открывай – вещи у комод положишь. А ты давай, ехай – темнеет рано. Ох, что ж люди-то скажуть?
