Вот так, Лиза, началось мое путешествие, из которого мне суждено было вернуться не скоро и совсем другой, с ребенком на руках. Принято говорить «я ни о чем не жалею», «жизнь прожита, ничего не изменишь». Но я, признаться честно, жалею. Жалею ту глупую девочку, которой я была. Жалею о той жизни, которая была предназначена мне, но которую я не прожила. Если можно было бы вернуться и все изменить – я сделала бы это без трепета и сомнений. Но увы…
И что еще хочу сказать тебе, Лиза. Ничего, девочка моя, не бойся. Ничего. Всякое в жизни может случиться, но бояться не надо. Будь решительной и смелой – вот что я, прожившая жизнь, могу сказать тебе.
Но вернемся к моей истории. Я сидела ни жива ни мертва, поезд тронулся. Федотыч снял свою нелепую шапку, деловито выудил из вещмешка бутылку водки и стакан. Кивнул мне:
– Ну что, доня, а то выпьем?
Я растерялась, дома мне никогда не предлагали спиртного, даже вина.
– Да вы что – я не пью…
– С мужиками шастаешь, а не пьешь, – весело подмигнул Федотыч. – Да ты не бойся – пей. А то пригодится.
Мне стало обидно. Чужой человек, а все уже знал обо мне. Зачем отец рассказал ему? Скрывая смущение, вытащила из узла еду, разложила по-хозяйски на столике. Мать даже соль в газетку закрутила. Не мать, мама… Федотыч ухнул первую и снова мне стакан сует. Ну что ж. Пригубила. Сморщилась, конечно, закашлялась. Гадость. Но что-то в душе у меня отлегло, легче дышать стало. Заплакала. Жалко себя стало. Федотыч снова налил. Выпила – и тут уж проняло меня. Зарыдала, остановиться не могла. В голос выла. А Федотыч обнял меня, прижал к себе:
– Ну ты поплачь-поплачь, доня. А то вредно в себе держать-то. Думаешь, мужик, не понимаю я?
Смотрю на Федотыча – жалко себя, снова плакать хочется. Спрашиваю:
– Мы в Сибирь, что ли, едем?
– Ах ты… Сибирь… Выдумала. Белоруссия! К тетке твоей доставляю. К сестре материной.
Я обомлела:
– Я даже не видела ее ни разу!
– Сама посуди: папка твой напужался страшенно. – Тут Федотыч наклонился ко мне и зашептал: – Предупредили его, чтоб начальника этого не расстраивал. Сховать тебя задумал. Чтоб быстрей улеглось. Ничаво. Посидишь, уму-разуму заодно набересси.
– А… сколько? Сколько сидеть? Когда он меня заберет?
Федотыч замолчал, вздохнул:
– Да кто ж его знает, донюшка?
Увидев, что я снова плачу, добавил:
– Уж поди не век тебе там куковать, чай, не сирота. Ты нос не вешай. Папка в тебе души не чает, сама знаешь, егоза.
Его слова приободрили меня. Ведь действительно, папка не оставит свою Нинон. Позлится да отойдет, пошлет за мной, а то и сам приедет. И будет у нас все по-старому.
– А ты кто ж такой, Федотыч?
– Тю! Да товарищ я.
– Не встречала тебя у нас ни разу.
– Зачем нам встречаться? Я по другим делам товарищ. Тебе того знать не надобно.
Даже не помню, как уснула. Стало тепло, хорошо. А потом в один миг будто электричество кто выключил.
Утром Федотыч растолкал меня:
– Просыпайся, доня, – сходить скоро.
А я боюсь глаза открыть и думаю: пусть мне все приснилось. Пусть бы ничего этого не было. Потом осмелела – всю жизнь так не пролежишь – выглянула в окно: солнце как раз встало, одни березы проносились кругом, припорошенные снегом. «Что им до моей судьбы?» – подумала я. Федотыч выглянул в окно:
– Ну, пошли, подъезжаем уж.
Перрон, на котором мы оказались, мели, синхронно шаркая вениками, два дворника, – ночью, видно, шел снег. Я подняла голову и увидела на двухэтажном каменном здании вокзала название города – Борисов. Я подумала: наверное, был какой-нибудь важный Борис, и в честь него назвали город: «– Это чей?» – «Да Борисов!» И что ты думаешь, так и есть ведь – в честь князя Бориса и назвали, я потом узнала, уже после всего. Все-таки неглупая я была, наивная только.
Пассажиры нашего поезда бежали, прихватив тюки и чемоданы. Сонных детей тащили бойкие бабы. Мы с Федотычем, охваченные общим волнением, поспешили за всеми. Хотя куда уж мне было торопиться, если подумать? Кто меня ждал? Федотыч оставил меня с чемоданом на вокзале и вот уже через полчаса вернулся довольный, потирая руки, – договорился с каким-то мужиком, чтобы тот отвез нас в нужную деревню.
Мы вышли в город, и я удивилась: нас ожидала по-зимнему мохнатая маленькая лошадка, запряженная в старые сани. Рядом суетился какой-то мужичок в латаном-перелатаном кожухе.
– А то давай располагайся, – Федотыч показал мне на укрытые соломой сани.
– Может, на машине быстрее бы доехали? – Мне не нравился ни странный мужичок, ни его лошадь, от которой пахло зоопарком.
– Да какая ж машина, доня? До той деревни ни в жисть не доехаем! В самом лесу стоит. Дорога такая, что… ы-ы-ы… – Федотыч неопределенно махнул и стал устраивать мой чемодан.
– Ты со мной поедешь? Не оставишь меня? – Я вдруг испугалась, что этот чужой человек, на плече которого я плакала вчера, оставит меня одну.
– Не боись! Доставлю до места. Как бандероль.
