– Ну, хорошо, хорошо.
Он начал урок, но я не слушала. Мне было страшно, что же будет дальше, на перемене. Но перемены не было. Сразу после звонка историк сказал:
– Так. В вашем классе уроков сегодня не будет – идите домой. Нина, задержись ненадолго. Леша Синицын – дождись в коридоре, понял? А вы трое – он показал на «троицу» – к директору.
Все вышли. Я заметила тревожный взгляд Паши и злорадную улыбку Владека. Проходя мимо, он шепнул:
– Ты даже не целка – что теперь комедию ломаешь!
Когда все ушли, историк устало опустился на стул, снял очки и стал тереть переносицу.
– Вот что, Нина. Пошли слухи… Скажи, это правда, что… Ну в общем, это неправда?
Я не знала, что сказать. Внезапно стало жаль тетку. Живет, всего боится. Я же ей сказала, что никто не узнает, а теперь как?
– Так что, Нина? Не молчи.
– Не знаю, что сказать, Владимир Михайлович.
– Ситуация очень непростая. Ты очень недолго учишься в нашей школе, но за то время, что я тебя знаю… Н-да… И мне кажется, что обычно хорошо разбираюсь в людях. Так вот думаю, что ты не способна такое придумать. Скажи мне, я прав?
– Владимир Михайлович, я не хочу об этом говорить. Мне не нужна ваша помощь. Пусть просто оставят меня в покое.
– Н-да, девочка… Что ты собираешься делать?
– Ничего.
– Послушай… Ты, может быть, не привыкла еще здесь. Но пойми – это деревня. Здесь все по-другому. Люди станут говорить. Уже говорят. Это поменяет отношение к тебе. Люди в деревне могут быть очень злыми, поверь мне. Я это точно знаю.
Я упиралась:
– Меня это не волнует. Я здесь все равно временно.
– Но есть же справедливость. Милиция, суд. Зло должно быть наказано. Н-да. Хотя как историку мне, наверное, странно так говорить… Н-да. Ты уедешь, но они, почувствовав свою безнаказанность, кем они станут?
Я не выдержала и закричала:
– Какое мне дело до них?! Да пусть хоть сдохнут все! Хоть в тюрьму всех пересажают – мне все равно. Я не хочу никого видеть, просто хочу покоя!
В дверь постучали. В класс, обмахивая вспотевшее лицо платком, зашел директор.
– Обсуждаете уже? Эх, ситуация…
Историк сказал:
– Милицию не хочет.
Директор развел руками:
– Это, конечно, скандал на всю область, что уж говорить.
– Но решать ей, – вмешался историк.
Директор снова вытер лицо платком:
– Так-то оно так. Но нам что делать? Эти два в комсомоле не состоят – из школы их выгонять перед концом года? А Пашке это вообще волчий билет – куда он поступит? Эх, сломана жизнь у парня. Так ты скажи кто. Хоть нам скажи, а то они молчат. Вон – сидят в моем кабинете.
Я молчала. Что было говорить? Было невыносимо стыдно.
Директор предположил:
– Владек? И запугал остальных, чтоб молчали?
Я ничего не говорила.
– Эх, все равно как соучастники пойдут… – сказал директор и вышел.
Историк помолчал, а потом спросил:
– Скажи, как скоро отец твой приедет? Он же собирается забрать тебя обратно?
– Не знаю… – призналась я.
– Может, дать ему телеграмму? Чтобы приехал за тобой?
Мои чувства смешались. С одной стороны, мне захотелось крикнуть: да! Пусть поскорее заберет меня отсюда! С другой – вот получит он телеграмму, приедет, узнает обо всем. А дальше? Вторая история, да еще какая…
– Нет, ни в коем случае. Папу нельзя беспокоить – у него сердце больное. Ни в коем случае нельзя ему рассказывать! И насчет милиции – не надо ничего. Не зовите вы никого.
– Тут я ничего сказать тебе не могу – не от меня зависит. Ну хочешь… Или вот как… Вот что я могу для тебя сделать: дам тебе все книжки, всем обеспечу – заниматься будешь дома, а в школу придешь только на контрольные? Это я с директором договорюсь сейчас. До испытаний всего ничего. Где надо непонятное объяснить – придешь позаниматься после уроков. Как?
И я подумала: мне не надо будет выходить из дома – какое облегчение. И с радостью, едва сдерживая слезы, согласилась.
Историк улыбнулся:
– Н-да… Так будет лучше. Я надеюсь, по крайней мере.
– А можно я буду приходить к вам домой, не в школу? – Мне было неуютно здесь, я подумала, что все равно могу встретиться здесь с кем-то из троицы.
Но историк нахмурился:
– Понимаешь, Нина. Я ведь живу один. И после того, что случилось, может быть нехорошо… Я же говорил тебе – в деревне свои правила. Одним словом, лучше здесь, в школе. – Он выглянул в коридор. – Синицын, проводи Нину домой!
Мы шли по улице. Ласково грело весеннее солнце. Повсюду желтели одуванчики, у плетней зазеленела молодая крапива. Я вдруг, за всей этой серой пеленой, заметила это. Мне подумалось, что, может быть, пройдет время и все забудется. Будет такая же весна, а я и не вспомню. Я буду идти по Чистым прудам в легком пальто и в туфлях на каблуке. И если в разговоре возникнет что-нибудь про Минск или Белоруссию, я нахмурю лоб: «Что? Белоруссия? Никогда не была». И ничего при этом не почувствую.
Леша сказал:
– Знаешь, Нина. Давай дружить. Я, ты и Роза. Что нам эти придурки!
Я молчала. Что станут говорить в деревне про хорошего мальчика Лешу? Что скажет его партийный папа?
– Нет, правда. Ты хорошая девчонка. Помнишь, я пластинку разбил? Я в ту минуту как раз и понял, что ты мне нравишься.
