– Мы так не договаривались, Владьк… – испуганно прошептал Пашка.
– Владька, пошутили, и хватит, – пролепетал Сима.
Владек прорычал каким-то не своим, звериным голосом:
– А ну, держите, падлы, я сказал!
Только тогда мне стало страшно. До этого момента я не ощущала угрозы со стороны этой троицы, не придавала значения их скользким шуточкам, намекам. Они для меня были всего лишь орудием для достижения моей цели – оказаться в Москве. И я просчиталась.
Стала дергаться, вырываться, но все напрасно – чьи-то руки держали меня. Другие – зажимали мне рот. Ничего не было видно. Я услышала испуганный голос Симы: «Не смешно уже! Я пойду!» Это он держал мои руки над головой, но так и не ушел. И вот уже на мне затрещали трусы. Помню этот страшный треск до сих пор. Будто одновременно что-то оборвалось во мне: надежда, что все обойдется. Меня вырвало на чьи-то руки. Паша чертыхнулся – вот кто зажимал мне рот.
Я услышала грязные ругательства. Владек. А дальше… Хотела бы рассказать про чудесное спасение, но его не случилось. Я была как в забытьи – и несколько раз теряла сознание.
Мне тяжело вспоминать, но давно надо было рассказать эту историю до конца, всю правду. Так что придется написать и это. Не бойся, я избавлю тебя от подробностей – они ни к чему.
Владек на прощание схватил меня за волосы и прошипел: «Попробуй кому-нибудь расскажи, курва! Все про тебя, падла, знаю! Ты сама нарывалась, сука, хвостом крутила!»
Я лежала в пыльном амбаре и винила себя во всем. Все правда – надо было быть осмотрительней. Не дразнить зверя. Леша предупреждал меня, а я не слушала и кокетничала с каждым из них, не задумываясь о последствиях.
Вскоре у дверей амбара послышался голос. Это был Леша. Он звал меня. Мне было стыдно откликаться, стыдно, что он увидит меня такую. Но в то же время было так больно, так плохо, что больше не могла оставаться там одна. И я отозвалась. Леша вошел, зажег спичку:
– Нинка? Я искал тебя. Никто не видел, как ты уходила. Пропала – и все…
Я заплакала:
– Лешка, миленький, никому не говори…
Он зажег новую спичку, потом еще одну, еще… Я закрыла лицо руками, чтобы не видеть его.
– Кто?
– Ты знаешь кто…
– Да как же так, Нинка! Я же предупреждал! Сейчас милиционера позову, он их…
Я представила, как все это будет. Дознания, разговоры. И про это рано или поздно узнает отец. И все после истории с Гумеровым. Милый папа… Мама… Зачем им такое горе?
Стала умолять Лешу:
– Лешенька, миленький, не надо… Я сама виновата.
– Да что же это? Пусть безнаказанно? В чем логика?
– Не говори… Прошу… Что я папке скажу? Как он переживет?
И где-то в глубине мелькнула страшная мысль: после такого он никогда не заберет меня отсюда.
Леша долго не соглашался, но мне удалось его убедить, что так будет лучше. Он помог мне подняться, застегнуть пальто. Несколько пуговиц было оторвано, и мы не смогли их найти в темноте. Волосы растрепались – я повязала платок. Идти было больно. Леша взял меня под руку и повел к тетке. У калитки сказал:
– Слушай. Ты не думай, что ты для меня теперь какая-то… второй сорт. Ты как была – такой и осталась. Я по-прежнему тебя уважаю. Поняла?
Я всхлипнула:
– Поняла…
– И если ты передумаешь… Чтобы я им в морду надавал. Или чтобы в милицию пошел – ты только скажи.
Я распрощалась с Лешей и потащилась в дом. Как и опасалась, тетка не спала, ждала меня. Зажгла лампу. Увидев, стала ругаться:
– Дак что ж гэта? Усе пальто изодрано, никуда не годное! Подралась, что ли?
– Ничего.
– И пуговиц нету…
– Новые перешью. Отпорю с другого чего и перешью.
Хотела пойти лечь, но тетка все не пускала меня:
– А чего гэта юбка у тябе грязная уся?
– Да так… Упала…
Я сняла платок. Тетка теперь – моя союзница. Если захочет, чтобы я уехала, освободила ее – должна мне помочь.
– Ай что ж гэта? – Тетка в ужасе отскочила от меня.
– Я. Упала. Вы поняли?
Тетка заголосила, прикрывая лицо руками:
– Ай моя ж ты деточка! А кто ж гэта зробил? Ай-ай-ай… А что люди скажуть? Як же ж на глаза кому показаться?
Я молча взяла ведро воды, поставила в печь и принялась ее растапливать: надо было вымыться. Тетка все голосила, как по покойнику, но уже тихо: очевидно, боялась разбудить соседей. Пока печь топилась, я села на кровать. Что же делать дальше?
– Алеся Ахремовна, ничего ваши люди не узнают. Мы им не скажем.
– Як не узнають?
– Те… ну, тот… который… болтать побоится. А я тоже никому не скажу. Но и вы молчать должны. И папе ничего не говорите. Чтоб он не узнал.
– Дак як же ж?
– А узнает, – твердо продолжала я, – головы вам не сносить.
Тетка от неожиданности икнула:
– А что ж я матери твоей скажу? Як в глаза погляжу?
– Не узнает она. Было – и было.
– Ну, девка, можа, ты и права, – вздохнула с облегчением тетка. – Тут уж не исправишь.
– Тем более зачем говорить?
– Но все ж я тябе на танцы эти отпускала.
– Я сама виновата.
– Конечно, сама. Сучка не захочет – кобель не вскочит. Так-то оно так. Но ты мне скажи хоть – кто?
– Не надо вам этого знать.
Тетка сходила в сени и принесла мне стакан парного молока, в котором что-то плавало:
– На-тка, выпей.
– Что это?
– Ну, это… Чтоб последствий не было.
– Молоко?
– Так, с сулемой и порохом.
