– Ладно, Макс, я расскажу, что мне сообщили по телефону. Речь идет о довольно странной и запутанной истории с теми Химмельфарбами, за которыми ты просил меня присматривать. В интересах твоего друга, так ты сказал, Макс.
Макс и я обменялись взглядами.
Я спросил:
– Так, и что случилось с этими ублюдками?
Окружной лидер внимательно посмотрел на меня.
– Этим утром Химмельфарбы приехали на свою фабрику и попытались запустить какой-то аппарат, который, как они утверждают, является особой разновидностью печатной машины. Машина не работала. Тогда они подняли крышку, чтобы заглянуть внутрь. Механизма в ящике не было. – Он сделал драматическую паузу. – И что вы думаете, парни, было в ящике?
– Что было в ящике? – спросил я с притворным интересом.
– В ящике было тело.
– Мертвое тело? – без улыбки спросил Макси. – Какие еще новости?
– Да, мертвое тело, – иронически сказал окружной лидер, бросив острый взгляд на Макса. Он продолжал тем же тоном: – Разумеется, вы, ребята, ничего об этом не знаете, особенно если учесть, что на теле не было признаков насилия. – Он усмехнулся. – Естественная смерть не входит в вашу сферу деятельности.
– Прекрасно, но к чему весь этот разговор? – сухо спросил Макси. – Когда мы появимся на сцене, если появимся вообще? Они сказали, чтó должна была печатать эта машина?
– Не волнуйтесь, вы сейчас появитесь на сцене, парни. Нет, они не сказали, что она должна была печатать. Так или иначе, старший Химмельфарб попал в больницу, не то в шоке, не то с сердечным приступом; двое других обратились к копам с невразумительной историей, в которой фигурируете вы.
– И как же мы участвуем в этой смешной истории? – спросил я.
– Они утверждают, что купили машину через вас.
– Нас винят во всем, что случается в Ист-Сайде, – пожаловался я.
– Что верно, то верно, Лапша, – сказал он, окинув меня едким взглядом. – К счастью, человек умер своей смертью, так что особых проблем быть не должно, тем более что Химмельфарбы очень уклончиво объясняют, что за машину они приобрели. В общем, я думаю, потребуется не так уж много, чтобы погасить интерес к этому делу со стороны полиции и окружного прокурора.
– Сколько? – спросил Макс, вытаскивая пачку денег.
– Две таких вот бумажки с портретом Кливленда.
Макс отделил два тысячедолларовых банкнота и бросил их на стол.
– Это не значит, что мы замешаны в какой-то дурацкой истории с Химмельфарбами. Будем считать, что мы просто делаем жест доброй воли, – сказал он.
Партийный лидер усмехнулся:
– Да, конечно, доброй воли, только не по отношению к братьям Химмельфарб.
Макс встал.
– Какие еще новости? – спросил он.
Лидер улыбнулся и пожал плечами. Он проводил нас до выхода на улицу. Когда мы отъезжали, он прокричал нам вслед:
– Какие еще новости?
– Теперь он меня еще и высмеивает, говоря мне «Какие еще новости», – раздраженно сказал Макс. – Еще бы, он чувствует себя прекрасно, получив две штуки за просто так!
– Ему придется поделиться с копами и окружным прокурором. Он возьмет себе не все, – возразил я.
– Разумеется, какой-то частью он с ними поделится, но, уверяю тебя, это будет малая часть, – сухо ответил Макс.
– Пожалуй, ты прав, – согласился я. – Это еще раз показывает нам, как велика власть денег.
– Верно, Лапша, это показывает, что каждого можно купить за русскую шарлотку.
– Да, – сказал я.
– Точно, – сказал он.
Наконец-то мне выпала удача. Получилось так, что я приехал утром раньше всех и находился в комнате один, когда зазвонил телефон. Это была Долорес, она спросила своего брата, Толстяка Мо. Когда я понял, что в телефонную трубку льется ее мелодичный голос, то от неожиданности на мгновение потерял дар речи.
Но потом старая тоска по Долорес взорвала меня изнутри. Я просил, я уговаривал, я льстил, я умолял ее, пока она милостиво не сдалась и не назначила мне встречу сегодня же.
– Хорошо, хорошо, Лапша, – сказала она, смеясь над моей настойчивостью, – твоя речь была очень убедительна. Хорошо, встретимся сегодня, но днем у меня спектакль, так что я не смогу прийти раньше половины шестого. Это ничего? – Потом, слегка кокетничая, она спросила: – Ты уже видел меня в шоу?
Видел ли я ее танец в шоу? Если бы Долорес знала, сколько раз я сидел в темном зале, умирая от желания с ней встретиться.
– Нет, но с удовольствием бы посмотрел, – солгал я.
– Отлично, Лапша, я беру это на себя. Я оставлю для тебя билет в кассе, а потом мы встретимся у служебного выхода через двадцать минут после спектакля. Договорились?
– До этой минуты мое имя будет Нетерпение, – сказал я.
В трубке послышался ее звонкий смех.
– Я не знала, что ты умеешь говорить такие милые вещи. А теперь, пожалуйста, позови Мо, пока я не забыла, зачем ему звоню.
Я позвал его:
– Эй, Мо, тебе звонит твоя сестра Долорес.
– Кто? Долорес? А, сейчас иду.
