В их группе был мальчик Дхатурия лет двенадцати-тринадцати, напоминающий Кришну из джатры[44],— копна вьющихся волос, красивые черты лица, большие глаза, отливающая синевой смуглая кожа. Когда он вчера вышел вперед и начал петь сладким голосом, отбивая ритм ножными браслетами и мягко покачивая руками, в уголках его губ появилась счастливая улыбка:
«О царь, прими приветствия от незнакомца!»
Дхатурия путешествовал с труппой только ради возможности хоть немного поесть, денег ему наверняка не давали. Да и что это была за еда! Горсть зерен жареного проса и соль. Если повезет, еще немного овощного рагу, но уж точно не из картофеля и тыквы, может, еще жареные плоды горького яблока или вареная батхуа, или жареная тыква-дхундхул. И даже после такой еды на его лице расцветала радостная улыбка. Он был хорошо сложен и на редкость красив.
Я предложил руководителю труппы остаться вместе с Дхатурией у нас. Дадим им работу, будут жить в сытости. Этот пожилой, с длинной бородой мужчина тоже отличался причудливыми повадками — несмотря на свои шестьдесят два года, он вел себя совсем как мальчишка.
— Нет, господин, мальчик тут не протянет. Он всё время рядом с людьми из своей деревни, и так для него лучше. Останется один — совсем затоскует. Но я непременно еще приведу его к вам.
В разных частях леса велись разведывательные работы. Вот уже некоторое время подразделение одного из наших служащих, Рамчо́ндро Сингха, находилось на задании в лесу Бома́ибуру, что примерно в шести милях от нашей конторы. Однажды утром мне доложили, что вот уже пару дней как у него помутился рассудок.
Я сразу же отправился туда, взяв с собой нескольких людей. Лес Бомаибуру был довольно редким, холмы сменялись низинами, местами покрытыми густыми зарослями кустарников. Иногда на пути нам встречались высокие деревья, с ветвей которых свисали тонкие, как веревки, лианы, — словно возвышающиеся над землей мачты, поддерживаемые оттяжками. В лесу Бомаибуру людских поселений не было.
Вдали от зарослей кустарников, посреди открытой поляны, стояли две маленькие хижины из тростника. Одна была немного побольше — в ней жил сам Рамчондро, а в той, что поменьше, жил его помощник Ашро́фи. Рамчондро лежал с закрытыми глазами на невысоком бамбуковом помосте; услышав, что кто-то вошел, он быстро поднялся и сел. «Ты как, Рамчондро? Что случилось?» — спросил я. Он сложил руки в приветствии и ничего не сказал.
За него ответил Ашрофи:
— Господин, это поистине чудесная история. Когда услышите, не поверите. Я бы и сам сходил в контору и всё вам доложил, но как же оставить тут Рамчондро-бабу одного? Дело вот в чем: уже несколько дней Рамчондро-бабу говорит, что ночами к нему приходит какая-то собака и не дает спать. Я сплю в той маленькой хижине, а господин — здесь. Всё это продолжалось пару дней. Каждый день он мне твердил:
— Сил уже нет, ночами ко мне откуда-то приходит белая собака. Я стелю себе на помосте, она ложится под ним и скулит. И всё жмется ко мне.
Особого внимания на эти рассказы я не обращал. А четыре дня назад Рамчондро-бабу зовет меня глубокой ночью:
— Ашрофи, иди скорее сюда. Собака пришла. Я поймал ее за хвост. Неси лампу.
Я прибежал к нему с фонарем и вижу — господин, вы мне, наверное, сейчас не поверите, но я не посмею врать, — вижу, как из хижины господина выходит девушка и идет в сторону леса. Сначала я даже немного опешил, а после захожу в хижину и смотрю, Рамчондро-бабу водит руками по кровати в поисках спичечного коробка.
— Ну что, видел собаку? — спрашивает он меня.
— Собаку? Какая-то девушка вышла из вашей хижины.
— Дурень! Ты что себе позволяешь? Какая девушка пойдет в этот лес ночью? Я поймал ту собаку за хвост и даже чувствовал, как ее длинные уши касались моего тела. Она пробралась под помост и скулила там. Ты, как я погляжу, выпивать начал? Ну, смотри у меня, донесу на тебя начальству.
Следующей ночью я не спал допоздна. Едва только начал кемарить, как слышу, Рамчондро-бабу зовет меня. Я уже был в дверях своей хижины, когда увидел, как девушка огибает хижину господина и заходит в лес. Я тут же бросился за ней. Где ей там прятаться столько времени, да и не может же она уйти далеко! Мы проводим землемерные работы в этом лесу и знаем его как свои пять пальцев. Сколько я ни искал, нигде и следа ее не нашел, под конец даже засомневался: посветил на землю лампой — и на ней, кроме следов моей обуви, больше ничьих следов не было видно.