— Вы живете один? Слышал, здесь водятся тигры. Не боитесь?
— Кто захочет здесь жить? Я положился на волю Господа. Разве я могу бояться? Как думаете, сколько мне лет?
Некоторое время я внимательно смотрел на него, затем ответил:
— Должно быть, семьдесят.
— Уже за девяносто два, — улыбнулся он. — Десять лет я жил в лесу около Гайи, после арендаторы начали вырубать лес, и там постепенно выросли поселения. Я сбежал оттуда, не могу жить среди людей.
— Баба-джи, здесь есть одна пещера. Почему вы не живете в ней?
— Отчего же одна? В этих горах много пещер. Место, где я живу, — конечно, не пещера, но очень на нее похоже. Крыша над головой и три стены, только передней нет.
— А что вы едите? Просите милостыню?
— Я никуда не выхожу, господин. Что Господь пошлет, то и ем. Варю побеги бамбука, в лесу растут какие-то клубни — на вкус как сладкий картофель, — их ем. А еще там полно спелого крыжовника и кремовых яблок. Я ем много крыжовника, если питаться им каждый день, не стареешь, он надолго сохраняет молодость. Иногда деревенские приходят ко мне и приносят молоко, муку, коричневый сахар. Вот на всём этом и живу.
— Вам когда-нибудь встречался тигр или медведь?
— Никогда. Но однажды видел страшного питона в лесу. Он неподвижно лежал среди зарослей. Толстый, как ствол пальмы, иссиня-черный, с зелеными и красными пятнами. Глаза сверкают, как два больших огненных шара. Его и сейчас можно увидеть где-то в этом лесу. Тогда он лежал на берегу ручья — наверное, поджидал оленя, а теперь прячется в какой-нибудь пещере. Ладно, я пойду, господин, уже поздно.
Старик взял горящий уголек и ушел. Как мне рассказал хозяин дома, он иногда приходил к ним за огнем и ненадолго оставался поговорить.
Сумерки уже опустились, луна постепенно поднималась на небе. Необычный покой укрыл леса долины. Вокруг тишина, прерываемая только журчанием близлежащих горных ручьев и редкими вскриками пары джунглевых куриц.
Я вернулся в палатку. Стоящее на обочине дороги дерево шимул было усеяно сотнями снующих туда-сюда светлячков — они кружили и тут и там, то поднимались вверх, то спускались вниз, вырисовывая в полумраке разнообразные геометрические фигуры.
Однажды ко мне в палатку пришел поэт Бенкоте́шшор Проша́д. Высокий, худощавый мужчина в черном саржевом пиджаке и грязном дхоти. Волосы грубые и запутанные. Казалось, ему перевалило за сорок.
«Наверное, пришел по поводу работы», — подумал я, а вслух спросил:
— Что вам нужно?
— Бабу-джи, я пришел, чтобы увидеться с вами. Меня зовут Бенкотешшор Прошад. Родом из Биха́р-Шари́фа в округе Па́тна, сейчас живу в Чокмоки́толе в трех милях отсюда.
— А тут вы по какому поводу?
— Если бабу-джи позволит, я всё ему расскажу. Я не отнимаю у вас время?
К тому моменту я был почти уверен, что он пришел ради работы. Но он упорно не называл меня «господином», и это вызывало у меня чувство уважения. Я предложил:
— Садитесь, вы проделали большой путь по такой жаре.
Заметил еще кое-что — у него был чистый хинди. Я на таком говорить не мог. Меня окружали в основном сипаи и деревенские жители, поэтому мой хинди представлял собой мешанину из перенятого у них деревенского говора и бенгальских выражений. Такого рода благородный и рафинированный хинди, как у Бенкотешшора Прошада, я никогда не слышал, так как же мне заговорить на нем? Но я всё же попытался подобрать слова и спросил:
— Скажите, какова цель вашего визита?
— Пришел, чтобы прочесть вам несколько стихотворений.
Я удивился. Что за желание двигало этим человеком, пусть даже поэтом, что он пробирался через эти леса, чтобы прочесть мне стихотворения?
— Вы поэт? Приятно познакомиться. С радостью послушаю ваши стихотворения. Но как вы узнали обо мне?
— Мой дом всего в трех милях, прямо по ту сторону холмов. В нашей деревне все только и говорили о том, что из Калькутты приехал бенгальский бабу. Слышал, знания у вас в большом почете, потому что вы сами ученые люди.
Мужчина продекламировал на санскрите:
— Лишь мудрым являет себя истинный смысл слова поэта,
Для глупых учеников оно всё равно что трава под ногами.
Он прочел мне одно стихотворение. Это было длинное произведение о железнодорожных контроллерах, кассирах, начальнике станции, охранниках и многих других персонажах, которое не показалось мне особенно изысканным. Но я совсем не хотел выступать в роли критика Бенкотешшора Прошада — я плохо понимал его язык, а если говорить по правде, толком ничего не мог разобрать, хотя время от времени и произносил пару слов восхищения и похвалы.
Это продолжалось долго. Бенкотешшор Прошад и не думал останавливаться, не говоря уже о том, чтобы отправиться к себе.
Часа через два он ненадолго прервался и спросил, улыбаясь:
— Ну как вам, бабу-джи?
— Превосходно. Мне редко доводилось слышать такие стихотворения. Почему вы не пошлете их в какой-нибудь журнал?