В лесах и горах на северном берегу реки Мичхи́ велись разведывательные работы, поэтому я уже около десяти дней жил там в палатке и полагал, что придется задержаться еще на пару недель.
Это место находилось далеко от нашего поместья, вблизи от царства царя Добру Панны — царство, конечно, громко сказано, потому что Добру Панна царь без царства, — вернее, вблизи от его дома.
Это невероятно красивое место. Долина широкая с одной стороны и узкая — с другой; с запада на восток ее огибала горная цепь, образуя ущелье в форме подковы — холмистое, поросшее лесом из бамбука, колючек и некоторых других деревьев и всюду усыпанное камнями разного размера. С севера в долину спускалось множество горных ручьев и, протекая через нее, устремлялось дальше. Берега ручьев заросли лесами, в которых, как я узнал за время пребывания здесь, водились тигры. Я видел оленей, слышал крики джунглевых куриц в полночь и вой шакалов, но ни разу не видел и не слышал тигра.
В горах в восточной части этого ущелья была большая пещера, перед которой росло старое баньяновое дерево, шелестевшее на ветру и днем, и ночью. Раскинувшиеся под куполом голубого неба в палящем свете полуденного зноя, эта уединенная лесная долина и пещера навевали мне картины далеких эпох. Может быть, когда-то давно эта пещера была дворцом царей какого-нибудь первобытного племени, подобно родовому гнезду царя Добру Панны. На одной из ее стен вырезано множество изображений — возможно, какие-то картины, сейчас они практически стерлись, — ничего нельзя было разобрать. У меня захватывало дух, когда я думал, сколько неписаных историй о радостях, печалях, угнетениях и притеснениях людей того дикого лесного племени таили в себе земля, воздух и стены этой пещеры.
Примерно в полукилометре от нее, на берегу ручья на кусочке земли, свободной от леса, жила семья гондов[91]. Две хижины, одна маленькая, другая побольше, стены — из ветвей и прутьев, крыша — из листьев. На открытой площадке перед хижинами сложен из камней очаг. Их хижины располагались в тени большого миндального дерева, так что почти весь двор укрывал ковер из опавших ореховых листьев.
В семье было две девочки, одной — лет шестнадцать-семнадцать, другой — четырнадцать. Смуглая, блестящая кожа, приятные, миловидные черты лица и пышущие здоровьем фигуры. Каждое утро они поднимались на холмы пасти нескольких своих буйволов и возвращались до наступления сумерек. Когда я приходил вечером в палатку выпить чаю, они шли мимо меня домой с животными.
Однажды старшая из девушек послала свою младшую сестру к моей палатке, а сама осталась стоять на дороге. Младшая подошла ко мне и спросила:
— Господин, у вас есть би́ди[92]? Сестра просит.
— Вы курите?
— Я нет, сестра курит. Дайте, пожалуйста. У вас есть одна?
— Биди нет, есть сигара, но я ее вам не дам. Она крепкая, не сможете курить.
Девочка убежала.
Вскоре я пришел к ним в гости. Увидев меня, хозяин дома удивился и принял меня со всеми почестями. Девушки ели гхато или вареную кукурузу с приправой из листьев салового дерева. Совершенно простое и незатейливое блюдо. Их мать возилась у очага, рядом играли двое совсем маленьких детей.
Главе семьи было за пятьдесят. Крепкого, сильного телосложения. В ответ на мой вопрос он сказал, что они родом из округа Ши́уни. Здесь живут уже с год, потому что в этих горах выгодно пасти буйволов — много травы и воды. К тому же местные леса изобилуют колючим бамбуком, из которого удобно плести корзинки и шляпы, с их продажи на ярмарке в Окхилкуча по случаю Махашиваратри[93] можно выручить немного денег.
— Сколько вы еще здесь пробудете? — спросил я.
— А сколько душа пожелает, господин. Нам понравилось это место, мы обычно нигде больше года не задерживаемся. А здесь хорошо, в лесах на холмах растет много кремовых яблок — в ашшин мои дочери собирали по две корзины, пока пасли буйволов, и мы месяца два только их и ели. Из-за этих яблок мы тут и живем. Сами спросите у них.
Старшая из дочерей с набитым ртом довольно сказала:
— О, в восточной стороне тех холмов есть одно место, там столько кремовых яблок — вся земля покрыта перезревшими плодами, их никто не ест. Мы корзинками носили их домой.
В этот момент из густых лесных зарослей вышел какой-то человек и обратился к хозяину дома, стоя перед хижиной:
— Ситара́м, Ситарам, не дашь мне немного огня?
— Заходите, ба́ба-джи[94], садитесь, — ответил он.
Это был пожилой аскет-са́дху с длинными, спутанными волосами. Увидев меня, он удивился, кажется, даже немного испугался, и нерешительно встал в стороне.
— Здравствуйте, баба-джи, — поприветствовал его я.
Он благословил меня, но как будто бы всё еще немного побаивался.
Чтобы подбодрить его, я спросил:
— Где вы живете, баба-джи?
— Он уже много лет живет в том большом конопляном лесу, где встречаются два холма, — ответил за него хозяин дома.
Старец тем временем сел на пол. Повернувшись к нему, я поинтересовался:
— Давно вы там живете?
На этот раз мне удалось сломить его неуверенность, он ответил:
— Уже лет пятнадцать-шестнадцать, господин.