Я снова запротестовал, но это не возымело никакого эффекта.
— Боноварилал, ты можешь сам приготовить? Я точно не справлюсь, — обратился я к сборщику налогов.
— Нет, так не пойдет, господин. Вам самому придется. Если съедите приготовленное мною, о вас здесь пойдёт дурная слава. Я вам всё покажу, не волнуйтесь.
Внучка Дхаотала Шаху принесла большой горшок для готовки, и все вместе — и дедушка, и внуки — они помогали мне приготовить еду, давая советы и наставления.
В отсутствие дедушки девочка сказала:
— Видите, какой у меня дедушка, бабу-джи? Мы из-за него всего лишимся. Он дает людям деньги в долг без процентов, без залога, без расписки и не хочет собирать долги. Всем доверяет, а его уже сколько раз обманывали. Даже сам разносит одолженные у него деньги по домам людей.
Вместе с нами сидел один человек из его деревни, он добавил: «Как какая-то беда случится, все бегут к нему с протянутой рукой, но я никогда не видел, чтобы они потом возвращали долг. Он человек старых взглядов. Такой большой ростовщик, а никогда не подавал ни на кого в суд. Даже приближаться к нему боится. Робкий и порядочный человек».
Мне потребовалось почти полгода, чтобы вернуть Дхаоталу Шаху одолженные в тот день деньги, и всё это время он стороной обходил нашу контору в Ишмаилпуре, чтобы я не подумал, что он пришел напомнить о возвращении долга. Учтивый человек, что еще скажешь!
Около года я не навещал семью Ракхала-бабу и однажды после ярмарки по случаю сбора урожая отправился к ним. Его вдова была рада меня видеть.
— Братец, почему вы не приезжали к нам, не справлялись, как мы тут? В этом далеком крае без близких и друзей увидеть родное бенгальское лицо… да еще в нашем положении… — она беззвучно расплакалась.
Я осмотрелся вокруг. В доме по-прежнему царила бедность, но уже не было такой разрухи, как раньше. Старший сын Ракхала-бабу изготавливал прямо на дому оловянные изделия, доход от этого был совсем небольшой, но как-то жить можно.
— Может, отправите младшего сына к дяде в Каши немного поучиться? — предложил я.
— Разве есть у него дядя, братец? Я ему несколько писем посылала, что мы в такой беде. А он только десять рупий отправил, и за эти полтора года больше ни одной строчки от него не получили. Пусть он лучше работает в полях и срезает кукурузу или пасет буйволов, я его на порог дома такого дяди не пущу.
Я собирался было вернуться обратно, но сестра ни в какую не соглашалась меня отпустить — нужно непременно остаться на обед — пока не поем, не уеду.
Пришлось дождаться обеда. Она приготовила что-то вроде ладду из кукурузной муки, масла-гхи и сахара и немного халвы. Даже бедность не помешала ей оказать мне, насколько это возможно, теплое и радушное гостеприимство.
— Братец, я приберегла для вас кукурузу со сбора урожая в месяц бхадро. Вы ведь любите запеченную кукурузу.
— Откуда она у вас? Купили?
— Нет, собираю в полях. После сбора урожая на земле валяется много сломанных початков кукурузы, которые фермеры оставили и ушли. Деревенские девушки ходят собирать их, и я вместе с ними. Каждый день приносила домой по корзинке.
— Вы собирали в полях кукурузу? — удивился я.
— Да, ходила ночью. Никто не заметил. Сколько деревенских девушек ходят. Вместе с ними я собрала в этот бхадро не меньше десяти корзинок.
Мне стало горько. Этим делом обычно занимаются бедные девушки-гангота. Кшатрии и раджпуты в этих краях, как бы бедно ни жили, никогда не ходят в поля собирать урожай. Услышав, что бенгалке приходится опускаться до такого, я испытал огромное сожаление. Живя бок о бок с бедными, необразованными гангота, она переняла у них все эти дурные повадки — конечно, ее толкнула на это крайняя бедность. Я не решился что-либо сказать ей, чтобы не обидеть. Эта несчастная бенгальская семья позабыла свои корни, и скоро они станут совсем как землепашцы-гангота — и по поведению, и по манере речи, и по образу жизни. Они уже ступили на этот путь.
Я знал еще парочку похожих бенгальских семей, живущих в глухих деревушках далеко от железнодорожной станции. Выдать дочерей замуж для них было невыполнимой задачей. Я был знаком с одной такой семьей бенгальских брахманов — она жила в деревне в южном Бихаре в страшной нищете. У них было три дочери: старшей — двадцать два-двадцать три года, средней — двадцать и младшей — семнадцать. Все незамужние и едва ли выйдут замуж — построить свой очаг и найти подходящего жениха-бенгальца в этих краях крайне сложно.
Их старшая дочь была красивой, но ни слова не знала по-бенгальски и по своему поведению и манерам ничем не отличалась от местных деревенских девушек: приносила с полей корзинки с бобовыми или пшеничные отруби на голове.
Ее звали Дхру́ба. Исконно бихарское имя.
Ее отец поначалу приехал в эту деревню лечить людей гомеопатией, но затем обзавелся участком и занялся возделыванием земли. Потом его не стало, его старший сын — настоящий бихарец — продолжил обрабатывать землю и даже попытался выдать своих возрастных сестер замуж, но у него ничего не вышло — собрать приданое было для них неподъемным делом.