— Ты ведь не отпустишь его? — раздался голос Лейлы. Видимо, она стояла давно и слышала много. Легкий шум наверняка означал, что она поставила поднос на край постели.
— Нет, — не открывая век, буркнул Мидир.
— А как же «маги не врут»? Не боишься растерять всю свою силу?
— Разве же я солгал, о прекраснейшая из смертных? Я сказал, что отведу его туда, куда он пожелает. Мне только нужно сделать все, чтобы пожелал он попасть в Нижний!
— Что твое — то твое. Повязка кровит, вещи сломаны!
— Джаред починил, — проворчал Мидир, прикрыв веки.
— Джаред — починил! А ты — сломал! Ты… ты не меняешься! А между тем… Дети заперты целый день. Джаред такой чудесный мальчик! Его интересует история и Манчинг, — осторожно начала Лейла и, судя по шороху, присела рядом. — Он никогда не был в столице. Ты мог бы…
— Обойдется, — Мидир приоткрыл один глаз: Лейла нерешительно теребила край рукава. — Проследи. Пусть сидят тише воды ниже травы. Каждый в своих покоях.
— Какая же ты надменная сволочь, Майлгуир! — вскинулась Лейла, отпуская одежду. — Он же совсем ребенок! А ты ведешь себя с ним как со взрослым! Мальчик ни разу не дал погладить себя по голове, на все вопросы отвечает «не стоит беспокойства», он аккуратный, обходительный, слишком обходительный! А тебе дается! Но тебе его переживания неинтересны!
— Мне интересно, чтоб он выжил! — рявкнул Мидир, усаживаясь на постели. — Мне интересно, чтобы его не травили, как зверя, не зарубили, как отца! Мне интересно найти тех, кто изнасиловал, а затем убил его мать! А его чувства мне не интересны!
Джаред утешения не просил, да и Мидир все это время думал больше о его защите и о своей мести. Теперь действовать самому не требовалось, голова была свободна от насущных задач, телесная боль поутихла — и боль потери резанула особенно сильно. Да, он не видел брата очень и очень долго, множество народов попросту исчезло с лица Верхнего, но он чувствовал, что брат жив в том странном мире, куда ушел и который частично создал. Мидир получал от него письма. Он знал, что всегда сможет найти Мэрвина… Но уже не сейчас. Не завтра.
Ни-ког-да.
Глухое, ужасающее своей неотвратимостью чувство потери сжало сердце. Комната поплыла перед глазами, запахи и звуки меркли, оставалась одна злость. А потом не осталось даже ее, не было сил сделать вдох. Мир уходил куда-то вдаль, терялся на тропинках мироздания, плавал в отмеченных кем-то и ныне размываемых им границах…
Потом что-то поменялось. Кто-то трогал его, гладил нежно и ласково.
Он числил Лейлу больше приятельницей, чем подругой. Но невесомые прикосновения ее рук и губ не раздражали.
— Они мучили его мать, чтобы выманить отца, — глухо простонал Мидир, закрывая лицо руками, жалея, что не может разрыдаться. — Он думал, что спрятал ее! А когда понял, что она мертва… Ему стало все равно. Он просто стоял, когда его полосовали мечами. Я видел это. Словно был рядом, но только… только помочь не мог! О, Мэрвин! Ты не сказал мне про семью! Я бы спрятал их в Нижнем, и до них бы никто не дотянулся. Почему, ну почему ты не сказал мне про семью?! Почему, Лейла? Будь проклят этот мир, где умирают те, кто должен жить, а живут и властвуют мрази!..
— Тшш, мой дорогой, я знаю! Знаю, как это больно. Мы люди, мы часто теряем. Вам сложнее.
Лейла отняла его ладони, целовала лицо, избегая губ, и эта молчаливая забота удивительно тронула Мидира. Он всмотрелся в темно-карие очи — и прижался губами к приоткрытым губам. Руки его сомкнулись на женской спине, притянули к себе, и Лейла покорилась, тая безо всякого волшебства.
К неблагим и фоморам раны…
А потом мысли пропали. Лейла была теплая. Живая. И отдавала себя, согревая его, возвращая из мрака и холода небытия.
Лейла утешала его, как могла, чем могла. Боль не уходила, но становилась менее острой. С ней можно было учиться жить.
— Ты успокоился?
— Успокоюсь, — выдохнул Мидир. — Как только вытру ноги об их трупы!
— Я надеялась на большее… Но придется удовольствоваться и этим, — прошептала Лейла, укладываясь щекой на его плечо.
— Сердце холодно, тело горячо, — услышал Мидир шелковистый голос Лейлы, когда они выплыли из огненного марева страсти, а окружающий мир приблизился, вновь обретя краски и звуки.
— Что? — не понял он и взволновался.
Как она оказалась сверху, он не слишком-то помнил… Кровать они вроде бы тоже покидали, что помнилось еще более смутно. Кости схватились, но плечи и руки горели огнем, хотя это казалось сущей мелочью — боль потери притупилась, позволяя дышать и думать.
Скинул остатки наваждения, быстро приподнял, ощупал Лейлу и успокоился. Он провел ладонью по пышной груди, стирая прикусы, огладил крутые бедра, влажные и горячие, удаляя красные следы от пальцев.
— Не съел, хотя был близок, не съел, но… Мой дорогой Майлгуир, ты все так же любишь одним телом, — прозвучало не укором, но насмешкой.
— Как шлюха?
