Потом к президиуму выскочил низенький толстячок — ну прям колобок! — с лицом, не обезображенным интеллектом, и тоже криком: «От Ленинграда на съезд народных депутатов избрали только двух, дву-ух рабочих! И попов двух. Это нормально? Неформалы народу мозги засорили-замутили...» Кто-то из ораторов кинул в зал: «А что обком партии?» В ответ — угрожающее гудение. Раздалось: «Обком — порох подмоченный, не надейтесь!» Другой возглас вызвал смех: «Шерифа не волнуют проблемы индейцев!» Оратор взял дыхание и с новой силой плеснул в зал кипяток слов: «Что нам обещали? И что дали? Дырку от бублика, да уже съеденного. Ни доли, ни воли». Следующий заявил: «Газета “Ленинградский рабочий” только два, — усилил приемом предшественника, — два-а-а-а процента своей площади уделяет рабочему вопросу. Мы пожаловались, а обком отвечает: да, плохо, передадим газету профсоюзам. Да ведь это брежневский прием: под видом реорганизации перепрофилировать. Новое на старый лад. А мы уже сегодня без печати, которая представляла бы наши интересы. Осточертело!»
Страсти накалялись, народ собрался взъерошенный, отзывчивый на каждое зубастое слово, поднимавшее градус и без того жарких прений. Кто-то с историческим намеком вопрошал: «Не придется ли ломать булыжную мостовую?» Другой яростно крыл какого-то чинушу и под конец вбил гвоздь по шляпку, пообещав прописать ему постельный режим, — это был второй случай, когда в зале раздался смех. Рядом с Вальдемаром двое мужчин тихо, на пришёпте обменивались мнениями. «Ребята разойдутся, не остановишь», — говорил один, другой отвечал: «А ты что думал? В коровнике тихо, когда коровы сыты. А у нас-то?»
В поезде Вальдемар пытался суммировать свои впечатления, но мысли двоились. С одной стороны, эти оэфтэшники его просто-напросто напугали — не только эмоциональным подъемом, но и своей ловкостью, хитростью: надо же, как измудрились — без помех, без шума и пыли провели съезд! Как народников нахлобучили, а! Афишировали один адрес, но собрались-то по другому. Всех вокруг пальца обвели. Опасные ребята. Ишь, абреки! Да, этот вопрос необходимо закрыть, и поскорее. Хотя уже ясно, что с наскока их не возьмешь, в зачатке не задавишь. Рыжаку надо обрисовать съезд в особо мрачных красках — да так оно и есть. Пусть доложит о новой опасности куда надо. Этот медведь пока на цепи, но вот-вот сорвется, и тогда держись, перестройка!
С другой стороны, он не мог отрицать: многое из того, что услышал на съезде, было справедливым. Но именно жажда справедливости побудила его броситься в бой с бездушной, удушающе мерзкой партийной властью, именно стремление к справедливости вдохновляет его, руководит всеми его поступками. Концы не сходились. Ну, никак. Полночи он мучился бессонницей на своей нижней полке, пытаясь примирить непримиримое.
Слов нет, этим людям сейчас не сладко, их взяла за горло сосущая нужда. Они привыкли к скромному, а если начистоту, полунищему советскому — а может быть, скотскому? — бытию. Увязнув в тягучем болоте неосмысленного существования, зато гарантированной пайки, они пожертвовали возможностью познать мир, лежащий за пределами их «прогулочного дворика», отказались от приобщения к ценностям западного мира свободных мнений и волеизъявлений. И теперь, когда прежний порядок жизни на исходе, они не хотят понять, что эпоха перемен всегда сопряжена с трудностями, которые надо перетерпеть, потому что — еще немного, совсем чуть-чуть, и переход к новой, благоустроенной жизни будет завершен. Но нет, они, видите ли, потерпеть не могут! Наизнанку, не по делу вспомнился Тютчев, которого любила цитировать Анюта: «Напрасный труд, нет, их не вразумишь».
Уф! Кажется, он все-таки нашел равновесие между стремлением поскорее изничтожить этот мерзкий ОФТ и пониманием объективных причин его появления на свет. Но тут же мозг пронзила новая беспокойная мысль: «Да, эпоха перемен требует жертв, потому жизненный уровень этих людей и падает; но у меня-то, у всех наших заработки резко взлетели!..»
В ту ночь, мерно покачиваясь в купе «Красной стрелы», он так и не нашел ответов на проклятые вопросы, которые стали одолевать его.
8
Орел женился.
Регина давно жила у Орловых, и почему они решили сыграть свадьбу именно сейчас, — очень уж на дворе беспокойно, — ни Вальдемар, ни Анюта не понимали. Но Костя предупредил, что намерен устроить пир горой на сто персон, и они принялись ломать головы над подарком молодоженам. В итоге пришли к выводу, что во времена полусухого закона лучшего презента, чем бутылка водки, не придумать. И Вальдемар встал на дежурство у дверей гастронома, занимавшего первый этаж их дома.
