Вот уже два часа следователь мурыжил Толика, снова и снова задавая одни и те же вопросы. Толик краснел, бледнел, потел — ему было плохо. Ну очень плохо. Это вчера он был кум королю и сват министру и наотрез отказывался о чем-либо беседовать. А сегодня его ломало, и он, наверно, стал бы сговорчивей, но только если бы смог взять в толк, о чем же его спрашивают.
— Так где же вы были в ночь на семнадцатое февраля? Точнее, с двух до трех часов ночи?
— У девушки…
— Имя, фамилия, адрес.
— Не знаю. Она проститутка.
— Эта проститутка — ваше алиби, — голос следователя, монотонный, как осенний дождь, казалось, пробивал насквозь череп и мозг.
— Я ничего не сделал.
— Когда вы в последний раз видели Марину Колычеву?
— Колычеву? Я такой не знаю.
— В ее сумке была ваша визитка.
— Нет. Не знаю.
Без тени эмоции следователь достал из папки фотографию и протянул Толику.
— Так бы и сказали. Я ее фамилии не знаю. Эта ходит в клуб, где я… работаю. Ну и познакомились. Дал ей визитку, она обещала позвонить. И продинамила.
— Ее убили. В ночь на семнадцатое февраля.
— Это не я! — заорал Толик, сжимая руками гудящую, как колокол, голову.
— Хорошо, давайте начнем сначала. Где вы были в ночь на семнадцатое февраля?..
— Короче, Павел Петрович, там опять все в пролете. Так и остались мы с Самохваловым. — Иван сидел перед начальником за длинным приставным столом и отчитывался за неделю. — Вроде все сходилось: и знаком Лысенко с Колычевой, и отшила она его, и алиби нет, и даже одежду он сам стирал, чего за ним никогда не водилось. И Самохвалов, если не врет, видел мужика, который за Колычевой шел. Весь в темном. Правда, он отнюдь не среднего телосложения, как Семеныч утверждал, зато у него пальцы длинные и тонкие. Он, между прочим, когда-то был примерным ребенком и музыкальную школу окончил. Потому и кличка у него — Пианист.
— И что? — Бобров по привычке поглаживал лысину.
— Да в том-то и дело, что ничего. Вернее, очень даже чего, но не наше. Стрельбу он, оказывается, затеял, потому что принял нас за бандитов. Теперь ведь, наверно, мода такая у бандитов — милиционерами представляться и корочки показывать. Ну, следователь колол его, колол, а тот в ломке, соображает плохо. Смекнул наконец, что ему мокруху пишут, и поплыл. Он, оказывается, в ту ночь с дружками магазин в Озерках грабанул. Всех сдал, подчистую. Это у них игра такая — кто кого первым заложит. Ну, дружков взяли, те все подтвердили, барахло выдали. Оказывается, у них уже третий налет был, причем сторожу одному череп проломили, до сих пор в реанимации. Вот «разбойникам» радость! Хоть бы премию дали, что ли.
— А одежда?
Иван фыркнул:
— Одежду на всякий пожарный на экспертизу отдали. В общем, оказалось, там все в дерьме, так и не отстирал толком. Где он его столько нашел — ума не приложу. Говорит, упал в темноте.
— Да… — покачал головой Бобров. — Как Константин?
— Ничего, помаленьку. Навылет прошло, ничего не задело. Крови, правда, много потерял. Поваляется еще. Отдохнет. Он там медсестрам глазки строит, героя изображает. Куда ему торопиться. Мне теперь одному под чешенковскую дуду плясать.
Юля посмотрела на часы и начала собирать сумку. До конца рабочего дня оставалось двадцать минут, вряд ли уже появится какой-нибудь клиент. Третий день ей не удавалось оформить ни одного договора, но особой тревоги это не вызывало — временное затишье обычно потом с лихвой компенсировалось днями активной работы.
Девушка подошла к зеркалу, расчесала длинные светлые волосы, расправила воротник кружевной блузки, одернула пиджак и — как всегда — осталась довольна собой. Оставалось придумать, на что употребить вечер. Можно позвонить кому-нибудь из приятелей и пригласить себя куда-нибудь. Можно заехать к одной из подруг. А можно поехать домой, сварить спагетти с карри и шампиньонами, которые она не позволяла себе уже больше месяца, поваляться на диване перед телевизором. Наташа, ее подруга, с которой они вместе снимали квартиру, уехала на пару дней к тетке в Новгород, значит, никто не помешает насладиться покоем и одиночеством.
