Судя по толпе, собравшейся на трамвайной остановке, ждать не имело смысла. И действительно, пока Юля прыгала по скользким ледяным буграм и колдобинам, ни один трамвай ее не обогнал. Она брела, вслух ругая идиотов-клиентов, идиотов-дворников, которые отродясь не чистили тротуары, и идиотов-архитекторов, спроектировавших проспект в виде аэротрубы — ветер дул отовсюду, да так, что перехватывало дыхание.
Номера домов в потемках были еле видны, а прохожие, у которых можно было бы что-то узнать, почему-то упорно шли по другой стороне проспекта. Наконец Юля нашла нужный дом, длинный, как Китайская стена. Указатель квартир висел только на первом подъезде. Она попыталась подсчитать, в каком подъезде может находиться нужная квартира, но сбилась.
«По идее, должна быть здесь», — подумала она и поднялась на крыльцо…
Будильник истошно заверещал, Иван швырнул гранату об пол и понял, что гарантированно встанет не с той ноги. А вставать не хотелось вообще. За окном опять шумел дождь. Внутри его клубилось глухое раздражение. Он злился на погоду, злился на необходимость вскакивать и ехать на работу («Господи, скорей бы на пенсию!»), злился на зануду Чешенко.
Против Самохвалова все улики — косвенные. И адвокат недаром деньги гребет лопатой. А следователь, наплевав на все логические доводы, механическим голосом, похожим на визг напильника по стеклу, все уговаривает Самохвалова признаться, пока не поздно. А он не признается. Адвокат его на суде вытащит. И прав будет. Иван чувствовал, что Самохвалов тут ни при чем и вину его доказать не удастся. А следователь и не собирается ничего доказывать — ему и так ясно, что Самохвалов врет как сивый мерин, и никакой мужчина за Колычевой не шел, а невесту он ухлопал сам. Надо, мол, только поднажать…
«Да в конце концов! — Иван пнул ни в чем не повинный будильник, и тот укатился под диван. — Пусть сам уродуется, если такой умный!»
Раздражение росло, и в конце концов Иван поругался с Галиной, которая, как ему показалось, слишком долго занимает ванную.
Вообще они нередко приносили домой свои негативные эмоции. Разряжаться на работе ни тот ни другой возможности не имели и поэтому срывались друг на друге. Происходило это обычно громко, с криками и слезами. Однажды Иван принес домой переснятый на ксероксе «листок гнева» с мерзкой крысищей и надписью готическим шрифтом: «В порыве гнева смять и швырнуть в угол!» В тот же день смятый плакат угодил ему в лоб. Выплеснув эмоции, они бурно мирились. Аленка уже давно привыкла к подобным эксцессам и, услышав из своей комнаты, что гроза стихает, выходила к ним со словами: «Наругались? Помирились? Тогда давайте пить чай!»
Иван не мог не понимать, что каждая такая ссора, вроде бы проходящая бесследно, тем не менее оставляет на их с Галей отношениях крохотный, незаметный рубчик. И кто может сказать, что будет, когда этих рубцов станет слишком много? Но безопаснее ли копить все темное в себе, не приведет ли это в конце концов к взрыву? Иван не знал. И все же он чувствовал себя виноватым, а от этого злился еще больше.
Не успел он войти в кабинет, как задребезжал телефон. Голос Боброва звучал мрачно.
— Ваня, срочно давай на Просвещения, там еще одна красотка с перерезанной глоткой. Если это
Иван чуть было не зарычал, как тигр. Серия? Все-таки другой конец города. Самохвалов в Крестах парится. Да нет, мало ли красоток с перерезанной глоткой. Авось не наша.
Но красотка оказалась «их». Молодая блондинка с перерезанной чем-то тонким и острым сонной артерией.
Накануне днем в подъезде сломался лифт. Лестница — просто рай для преступников — проходит отдельно от квартир, выход к которым и к лифту с нее через лоджии. Даже вход на лестницу не из подъезда, а с другого крыльца. Свет горит только на двух этажах — втором и седьмом. Двери на лоджии на всех этажах, кроме девятого, закрыты на замки. Если на такой лестнице на тебя нападут, можешь бежать и орать хоть до самого чердака — никуда не денешься, никто не услышит, а если и услышит случайно, то не выйдет. Иван в который раз подивился дурости архитектора, придумавшего подобный проект.
Убитую утром обнаружил на лоджии того самого, незакрытого, девятого этажа один из жильцов. Он вышел прогулять собаку, которая вдруг забеспокоилась и попыталась ринуться за распахнутую настежь дверь. Жилец заглянул за нее и увидел девушку, которую как тюк поставили в угол и прикрыли дверью. Кирпичная стена на высоте человеческого роста была залита кровью. Строители лоджию изрядно перекосили, к тому же цемент выкрошился, образовав ямку, поэтому кровь не растеклась по полу, а собралась лужей в углу. В темноте мимо могло пройти сколько угодно людей и ничего не заметить, если, конечно, им не пришла бы в голову мысль закрыть дверь.
В сумке погибшей нашли документы на имя Ремизовой Юлии Александровны, семьдесят шестого года рождения, ключи, деньги. На пальцах несколько колец, на шее золотая цепочка с подвеской в виде рыбки. И опять никаких следов борьбы, сопротивления. И опять чистое, не забрызганное кровью лицо.
