Дальше обычно следовал небольшой семейный скандал. Иван заводился с полоборота от одного упоминания об Элке, но в то же время понимал, что не может диктовать Гале, с кем ей дружить, — и от этого злился еще больше. Со временем они пришли к компромиссу: Галя общается с подругой вне дома и не упоминает о ней — ну, несказанного как бы нет. В конце концов, Галю тоже далеко не все его приятели устраивали. Но день рождения — это, по выражению Бобра, уже ни в какие лямки не лезет. С другой стороны, объяснять все в тысячный раз и портить себе настроение на весь день не хотелось.
— Боюсь, я не смогу. Сходите с Аленой вдвоем, — сказал Иван и спрятался за «Калейдоскоп».
— Но ведь это же в субботу! Вечером! — Голос Гали дрогнул.
— Галя, я буду работать, — держать себя в руках становилось все труднее.
— Ну и… со своей работой!
Крепкое слово она произнесла одними губами, чтобы не слышала Аленка, но Иван прекрасно понял. Галина отвернулась к раковине и начала мыть посуду после завтрака. Иван смотрел на ее напряженную спину и чувствовал, что его заливает черно-багровая волна злости и раздражения, граничащих с ненавистью к этой женщине, внезапно ставшей далекой и совсем чужой.
Но через секунду он увидел, как дрожат Галины руки, и ему стало нестерпимо стыдно, душная волна отхлынула так же стремительно, как и накатилась.
— Прости, — едва слышно сказала Галя, по-прежнему стоя лицом к раковине.
Иван проглотил невесть откуда взявшийся в горле комок, коснулся плеча жены и вышел в прихожую.
К тому моменту, когда он подошел к дверям своего кабинета, раздражение почти улеглось. По дороге его подрезал ошалелый от сознания собственной крутизны «Чероки». От души выматерив нахала, Иван почувствовал странное умиротворение и даже начал насвистывать какой-то мотивчик.
«Главное, чтобы Галка успела до вечера остыть. И чтобы больше не упоминала об Элке».
Он вспомнил своего приятеля Олега Сверчкова, который, поссорившись с женой, неизменно уходил, громко хлопнув дверью, а через несколько часов, побродив по улицам и успокоившись, покупал цветы, конфеты, бутылку вина и шел домой мириться. Даже если для этого приходилось искать кредитора. И даже если он был прав. По его мнению, мир в семье стоил дороже денег и самой истины. К тому же Люся, чувствуя за собой вину, не могла не оценить его благородства.
Зотов сидел за столом и разгадывал кроссворд. В литровой банке уже начинал шуметь кипятильник.
— А кофе-то и нет, еще позавчера допили, — сказал Иван, не спеша снимая куртку и пристраивая ее на вешалку.
— У тебя «Ахмад» заначен, я знаю. Не жмись, доставай! Мой лимузин, похоже, наконец сыграл в ящик. Пока шел до метро, все лужи промерил. Во! — Алексей высунул из-под стола ногу в мокром носке. — Раньше у меня на такой случай запасные были. И тапочки. А как тачку купил — отвык от собачьей жизни. Придется на себе сушить.
— Собака бывает кусачей только от жизни собачьей…
Иван достал из стола коробку с чайными пакетиками и бросил один в свою кружку, попутно щелкнув Бармаглота по носу. Лиловая образина бессовестно ухмылялась.
Неожиданно с грохотом, как будто от удара ногой, распахнулась дверь, и на пороге возник восставший с больничного одра Костик Малинин. Алексей расплескал чай на брюки.
— Костя, тебе до пенсии еще служить и служить. Это потом можно будет таким макаром двери открывать, — проворчал он, отряхивая колени. — С возвращеньицем!
— Там у вас чаек еще остался? — Костя, будто не слыша, плюхнулся за свой стол и стер с него ладонью слой пыли.
Рабочий день начался.
Иван приготовил к сдаче все материалы по раскрытым делам и забрал у Зотова кроссворд. До встречи с Панченко делать было больше нечего. Алексей плотно сидел на телефоне, а Костик с удвоенной энергией выздоровевшего носился по управлению, собирая новости.
Кроссворд оказался заумным, да и сосредоточиться не удавалось. Рабочие мысли — как рабочие пчелы — роились и жужжали. Спасибо хоть не кусались.
Вот так, еще один подозреваемый. Уже четвертый по счету. Возможно, тот самый «просто маньяк». Хирург. Хомутов опять скривится, будто отгрыз пол-лимона… Хирург… Жаль, что со знакомыми медиками Литвиновой промашка вышла — неплохая была идея.
Иван вытащил из сейфа конверт с фотографиями Колычевой, Ремизовой и Литвиновой, не пристроенными в папки, и разложил на столе, в который раз удивляясь поразительному сходству погибших девушек.
— Любуешься? — Костик, уже успевший узнать о том, какая «радость» им выпала, подкрался, как партизан.
Алексей положил трубку и тоже подошел к столу.
— Знаешь, о чем я думал? Вот красивые девки ведь, а все какие-то… уродки. Одна наркотой торговала, другая шлюха, третья всерьез считала, что на свете всех милее, и румяней, и белее… И вот — будто бог их наказал.
— Зотов, ты же атеист! — фыркнул Костя.
— Я не атеист, я агностик. Может, бог есть, может, нет. Поживем — увидим.
— Ты хочешь сказать, умрем — увидим?
— А я подумал вот о чем, — сказал Иван, убирая фотографии обратно в сейф. — Не только за грехи приходится платить, но и за блага.
