Хотя он фактически ничего еще не совершил, ему было нестерпимо жаль жену, дочь и себя самого. Пожалуй, только сейчас Иван по-настоящему начал понимать, как сложна и жестока жизнь, как слаб человек. Он всегда считал себя сильным и порядочным. Но в одно мгновение это представление было снесено ураганом страсти. И вот он пытается уговорить себя забыть Женю, подумать о Гале, об Аленке. И не может. Не может даже придумать себе оправдание, обвинить в чем-то жену. Да в чем она виновата? Кто вообще виноват, что человеческие чувства так непрочны?
Иван понимал, что жизнь рушится. Пусть никогда он не окажется рядом с Женей, пусть пройдет время и все уляжется, нос Галей все равно уже не будет так, как было раньше. Кто знает, может, и к лучшему, что нельзя навсегда застыть в призрачном, усыпляющем душу благополучии. Мы тысячу раз умираем и тысячу раз рождаемся снова, рождаемся в муках, чтобы стать взрослее и мудрее. Но почему-то при этом должны страдать наши близкие…
— Вот он, красавец, — Борис протянул Ивану фотографию. — Не представляешь, сколько у меня этот гад крови выпил. Не знаю, ваш или нет. Как говорится, чем богаты…
— А он что, балерун?
— Да какой там балерун! Учился на опереточного артиста. Не помню точно где. Выперли за академическую неуспеваемость. А потом работал руководителем детской танцевальной студии в Доме культуры. Начал проявлять нездоровый интерес к подросткам. Ну, попросили и оттуда, правда, по-хорошему. Это было уже после того, как он здесь обосновался. С тех пор нигде не работает, сдает комнату, на эти деньги и живет. В квартире, которую ему сожительница завещала.
— А это не он ее… того?
— Нет, она сама. Он в это время пятнадцать суток отсиживал, за драку. С ней же, между прочим. Та еще парочка была!
— Вообще-то сожительница в нашу схему не очень вписывается. У нашего вроде бы была долгоиграющая связь с одной из жертв.
Борис забавно округлил глаза, приподняв брови домиком.
— А что мешает? У Кирюши одновременно меньше пяти баб никогда не было. Это только о чем я знаю. Отчего и девчонка его повесилась, очень уж придурка этого любила.
— Ну, допустим. А что еще за ним, кроме… хм, нездорового интереса к подросткам?
Борис полистал папку, выпрошенную под честное слово из архива.
— Год условно за хулиганство. Нажрался, как свинья, и разгуливал под окнами женского общежития со спущенными штанами. Предлагал всем желающим полюбоваться и… попробовать. Год, кстати, еще не кончился. А сейчас соседку пугает: каждый день, когда та с работы идет, встречает у квартиры и разглядывает так, будто вот-вот набросится. Я как раз к нему вчера собирался, когда ты позвонил.
— А соседка случайно не высокая красивая блондинка?
— Случайно да. Ты думаешь?..
— А бог его знает. Психиатр был?
— Смотрел. Признал нормальным. Но… Ты же знаешь, ведь не убийца, не насильник. Просто хулиган. Признаешь психом — так возни с ним будет… Все они нормальные, откуда только маньяки берутся?
— Слушай, а почему он в армии не служил, раз из института выперли?
— А у него, болезного, язва. Пить что ни попадя может, а в армии служить — ни-ни! Хотя сейчас, мне кажется, берут всех подряд, разве что не слепых и не безногих. Слушай, Вань, ты обедал?
— Нет еще. Хотел по дороге перекусить, но пришлось на заправку заехать.
— Может, ко мне пойдем? Здесь рядом. Мама суп грибной сварила.
— Грибной? Со сметаной? Борька, ты совратитель. Стыдно, но не могу отказаться.
— А чего стыдного-то? Я же не из вежливости приглашаю. Я вообще из вежливости никогда ничего не предлагаю — вдруг согласятся? Учти, ты не пойдешь, я тоже без обеда останусь. Все, звоню маме.
Борис с Иваном вышли на улицу и двинулись по направлению к «Вашингтону» — нелепому «небоскребу» в стиле позднего сталинизма. Встречные то и дело здоровались с Борисом, останавливались, задавали вопросы. Иван почувствовал легкую зависть. Он редко испытывал полное удовлетворение от работы. Всегда казалось, что можно было сделать все быстрее и лучше. Или что другой сделал бы все быстрее и лучше. А вот Борис, он на своем месте, без сомнения.
— Борь, ты как барин, обходящий свои владения!
— Борин — барин! Барин не барин, а владения — мои. Земля та еще. Я когда пацаном был, тут такое творилось! А сейчас утверждаю, без лишней скромности, стало потише. Что могу — делаю.
«До чего грустно, что такие, как Боря, становятся потихоньку исключением», — подумал Иван.
— Борис Сергеевич, товарищ капитан! Ну честное слово, это просто шутка. Я не думал, что она обидится. Я думал, ей приятно, когда на нее смотрят. Она что же, не женщина разве? — причитал Кирилл Малахов, приглаживая пятерней взлохмаченные светлые патлы.
Несмотря на затрапезную одежду и откровенные следы хронического похмелья, он был чертовски обаятелен. Стоило ему улыбнуться, и его большие светло-карие глаза, опушенные длинными девичьими ресницами, начинали сиять каким-то магическим светом, словно осенние листья на дне тихого прозрачного озера. Борис подумал, что, несмотря ни на что, девчонок, теряющих из-за Малахова голову, можно понять.
