Меня удивляет, что она вообще обратила внимание на подобное, я-то был уверен, за эти полгода, Хейли и думать обо мне забыла. Беру ее руку в свою — изящная, бледная ладонь послушно ложится в мою крупную, смугловатую. Наши пальцы переплетаются.
— Знаешь, — говорит она, опуская взгляд, — я тогда подумала, что если ты женишься, и мы больше не увидимся, вот так, как сейчас?
Ее шелковые, волшебные пальцы безостановочно путешествуют по моей открытой ладони, их вкрадчивое касание учащает мое сердцебиение.
— Ты… — накрываю ее кисть своей, останавливая мучительную ласку. — Ты могла бы все изменить, Хейли. Если бы захотела.
Между нами повисает тишина, острая, словно излом. А затем она тихо произносит:
— Поцелуй меня.
Просить дважды меня не нужно. Мы поговорим потом. После, мы о многом расскажем друг другу. Позже. Ведь она пока никуда не улетает, еще день, а может и целых два, ничего не помешает нам. Мы оба встаем из-за стола в немом порыве.
Я не фаталист, но когда из тысяч песен в плейлисте телефона, начинает звучать “A Thousand Kisses Deep” Коэна в то самое время, когда я покрываю губы и лицо Хейли поцелуями, у меня где-то внутри холодеет та бездна, о которой говорится в песне. Могу ли я проложить путь к твоему сердцу тысячей поцелуев и ласк, Хейли? Или тебе нужна сотня тысяч?
Я обхватываю ее порозовевшие щеки, провожу большим пальцем по губам, ощущая под подушечкой четкую линию нижней, крутой изгиб верхней. А она, словно воск, тает под горячими прикосновениями, рот ее податливо открываются, а на лице и в глазах отражается полное подчинение. Я алчно впиваюсь в эти открытые, зовущие губы, стремительно утопая в омуте чистого, острого желания.
Если другие женщины цепляли и увлекали меня десятком крючков и струн, то Хейли — тысячами. В ней было то, о чем я мог только мечтать, и она одна умела всеми фибрами тела и души чувствовать каждый порыв моего существа. За время, что мы знали друг друга, за те похищенные у жизни месяцы, недели, дни, за все эти бесценные часы и минуты, я ни разу ни о чем не пожалел.
В это утро спешить было некуда, и я любил Хейли медленно, в ярком свете зимнего дня, в дурманящем аромате, раскрывшихся с ночи, цветов. Как мне и мечталось накануне, я с наслаждением ласкал каждый сантиметр роскошного сияющего тела; алебастровый вздернутый подбородок нуждался в поцелуях ничуть не меньше губ, точеная шея жаждала ласки, выгибаясь навстречу, ямочка у горла над ключицами трепетала под моим языком, хрупкие плечи рвались ко мне. Округлость груди, гранатовая влага сосков — вибрировала, горела под настойчивыми ласками.
Каждый вздох, сладкий всхлип, прерывистый стон, тихий шепот и немой крик — чувственный напев тех струн, на которых я умело играю. Я не знаю, какая ты без меня, Хейли. Но я точно вижу, со мной ты — настоящая.
Ближе к вечеру мы, дико проголодавшись, спешим в уютную французскую кафешку на Атлантик авеню, и после сытного ужина чувствуем в себе силы для дальнейшей прогулки. Спускаемся в метро и отправляемся на каток в Централ парк. Там традиционно меньше народу, чем в растиражированном на весь мир Рокфеллер-центре. А сама ледовая площадка гораздо больше и воздух чище.
Снег все сыплет и кружит, пока мы, взявшись за руки, бредем темным тропинкам парка, болтая о всякой чепухе, и я вижу нас героями фильма “Один дома” вполне ясно ожидая, что за очередным поворотом появится безумная дама с голубями. Под ботинками у нас скрепит белый, искрящийся в свете редких фонарей, морозный покров. В другой момент, когда случайные прохожие скрываются из виду, мне чудится, мы затерялись в лесу на севере Канады. Под удивительным снегопадом даже такой мегаполис, как Нью-Йорк робеет и затихает, цепенея в оковах зимы. Однако, размытая фосфорическими огнями чернота неба, напоминает, что я и Хейли находимся в самом центре огромного многомиллионного города.
Выйдя к рождественской ярмарке и катку, нас неумолимо втягивает в праздничный переполох и веселье. Пропустив по бокалу согревающего душистого глинтвейна, мы берем в аренду коньки и вливаемся в круговорот на льду. Я, как истинный выходец с севера, катаюсь идеально. Сказываются юношеские годы в хоккейной сборной колледжа. Хейли, учитывая меньший опыт, находит крепкую опору во мне. Парк наполняют знакомые с детства новогодние мелодии вперемешку с росчерками лезвий коньков по льду. Мы плывем по кругу, взявшись за руки, колючий мороз щиплет кожу, а мерзлые снежинки все падают и падают с фиолетово-серого неба.
Я смотрю на ее улыбку и пунцовые от холода щеки, мило покрасневший нос и сияющие в праздничных огнях глаза — и мне кажется лучше вечера, чем сегодня, и быть не может.
Ближе к полуночи мы возвращаемся в Бруклин и, перед тем как направиться домой, гуляем вдоль набережной, откуда открывается сногсшибательный вид на сияющие небоскребы Манхэттена и беспокойные черные воды Ист-Ривер.
