Подминаю ее под себя, прохожусь горячей ладонью по роскошному контуру шеи, талии, груди — она вся моя, сейчас и здесь — только моя. А между ее гладких бедер уже скользко и я, сжав ее горло, так как она всегда любила — мягко и туго, — вхожу в нее рывком, на всю длину, до самого основания. Моя. Я не хочу закрывать глаза, кажется, стоит моргнуть — и все обернется сном. Толчок, другой. Глубже — она реальна, все это по-настоящему.
Под пальцами, сжимающими горло, легко бьется жилка неровного пульса, а вся она бьется подо мной в ритме, который задаю я. С жадно раскрытых губ срывается сладкий стон, отзывающийся терпким спазмом внутри меня. Адски тяжело сдерживаться, но я хочу видеть и чувствовать ее восторг, наслаждение. Я только сейчас понимаю, как безумно скучал по этим затуманенным истомой глазам.
Внутри меня натягивается струна, с каждым движением, с каждым рывком вглубь — звонко, сладко, гулко. Смотреть ей в глаза, ловить жадно раскрытые губы, вдыхать дурманящий запах разгоряченной до предела кожи. Прошлое, будущее, все наши мимолетные встречи на стыке времен, на границе выдуманных киношниками миров — все это снова и снова обретает сокровенный смысл. Она здесь сейчас, и она моя. Надолго ли? Не важно. Не важно.
Раз. Два. Три… Струна рвется.
***
— Фрэн.
— М-м-м?
— Какого черта, ты такой идеальный?
— Простите, мисс Дункан? — приподнимаюсь на локте, — не могли бы вы пояснить? — лениво улыбаясь, черчу пальцами на ее обнаженном бедре линии и круги. Потом целую ее в губы и с наслаждением взъерошиваю золотистые локоны вокруг ангельского лица. Ее волосы влажные после душа и пахнут моим шампунем, ведь чемодан так и стоит в прихожей у дверей — у нее не было ни малейшего шанса добраться до него. За окном еще ночь, а может рассвет — плотные шторы пропускают неясный голубоватый свет. Я потерял счет времени. Спальню мягким оранжевым свечением озаряют рождественские фонарики, предусмотрительно развешанные мною накануне.
— Когда ты успел так прокачаться? — ее шелковистая рука проходится по моему бицепсу, дразняще, ласково. — Когда мы виделись в прошлый раз, у тебя не было этих кубиков, — Хейли скользит щекой вниз вдоль мышц моего пресса, и я судорожно сглатываю, закусывая губу. Каждое ее прикосновение мучительно возбуждает. Она не сводит с меня глаз и касается губами самого низа живота, в зрачках ее пляшут чертята.
— Ну, знаешь, пару отжиманий, — я шумно выдыхаю, когда она спускается ниже. — Пару подтяжек, — голос хрипнет, а я не могу оторвать взгляда от того, что она делает. Ангел с порочной улыбкой.
Утром, а может днем, я открываю глаза и чувствую запах кофе, а Хейли нет рядом. Догадываюсь, что она уже хозяйничает на кухне, и от этого внутри разливается странное тепло. Прислушиваюсь — внизу тихо играет музыка, наверное, с ее телефона. Быстро поднимаюсь с постели и натягиваю свежую футболку и шорты, чувствуя душевный подъем, который я не испытывал уже очень долгое время.
Услыхав мои шаги на лестнице, Хейли вскидывает голову от телефона и улыбается:
— Фрэнсис, там снега навалило по колено, — радостно сообщает она, и я только сейчас обращаю внимание, что в доме необычайно светло.
— Ух, ты, — только и могу произнести я, заворожено глядя на сугробы за окном. Крыльцо соседнего дома почти полностью скрыто под снегом, а ветви платана под моей верандой, укрыты толстым белым покровом. Проезжая часть уже более или менее расчищена, но на обочинах стоят снежные холмы из машин.
— Агент сообщил, что на сегодня прослушивание отменяется, — воркует Хейли за спиной, и я разворачиваюсь со счастливой ухмылкой, подхватываю ее над полом и впервые за утро целую.
— Значит, сегодня ты целиком и полностью — моя?
Она игриво щелкает меня по носу:
— Похоже на то, Фрэнсис. Кофе будешь?
***
После Рима — моего спонтанного предложения и ее импровизированного отказа — я отбросил мечты о Хейли Дункан. Ушел в работу с головой, снимался в каждой подвернувшейся халтуре, в каждой эпизодической роли — мне было все равно. Я хватался за все, что предложат. Постоянно летал в постылый Л.А., ходил на тусовки, светился на красных дорожках. Моя жизнь со стороны напоминала бесконечный карнавал, но в душе у меня разрасталась калифорнийская пустыня. Вокруг вились толпы фанаток, приятелей, красивых девчонок, желающих стать актрисами, длинноногих моделей и множество таких же, как я: лицедеев. И лицемеров. Солнце всегда светит в Голливуде, но улыбки чересчур белозубы. И, в конце концов, меня все достало.
Тогда-то я и решил обосноваться в Новом Амстердаме, как назвали Нью-Йорк голландские колонисты на момент его основания. Это именно тот, город в котором одинокий человек, чувствует себя еще более одиноким, и я упивался этим ощущением, оно мне было по вкусу и по душе.
Я люблю теряться в гуще толпы на пятничной Таймс Сквер. Люблю пустынные улицы субботнего Манхэттена ранним утром, когда город спит, и только дребезжат колеса чемоданов туристов, спешащих на станцию метро. Туристы — порой кажется, их в здесь больше, чем местных.
