В общем, и смех и грех. После побега У Сянсян и Лао Гао У Моси три дня проходил злой. Злился он не потому, что его задумка отомстить с помощью Лао Бай провалилась, ведь если бы он не поехал за ней, а остался караулить любовников дома, они не смогли бы так запросто убежать. Да даже если бы и убежали, то хотя бы оставили деньги. Однако больше всего У Моси злило то, что теперь он должен был в одиночку расхлебывать всю эту кашу. Поскольку они сбежали, У Моси как был, так и остался рогоносцем. Если бы они не сбежали, У Моси бы с ними разобрался. Но теперь брошенным на произвол судьбы оказался именно он. Если рассуждать по уму, так У Моси должен был, как и в прошлый раз, вооружиться ножом и отправиться куда бы то ни было на поиски Лао Гао и У Сянсян. Но У Моси никуда не отправился. Если бы ничего не случилось или случилось, но раньше, он бы отправился на их поиски, но поскольку случилось то, что случилось, и именно сейчас, то У Моси на все это плюнул. Разумеется, если бы ничего не случилось, ему бы и не пришлось никого искать, но случившееся изменило У Моси. Как и в прошлый раз, когда он поехал за Лао Бай, чтобы та сделала грязную работу вместо него, сейчас, когда любовники уже сбежали, он снова взамен личной расправы стал искать другое решение. Пока У Моси жил вместе с У Сянсян, они никак не могли сойтись характерами, ни о чем не могли договориться, У Сянсян то и дело его притесняла, поэтому и он не чувствовал в ней родственную душу. Но теперь, когда эта зануда от У Моси сбежала, у него словно камень с души свалился. Пока она была рядом, для него это была сплошная головная боль. Так на кой черт теперь было эту головную боль возвращать? При том что вернувшаяся боль обещала быть куда сильнее. Если бы любовники не сбежали, все бы сейчас перевернулось вверх дном, а так все, наоборот, упростилось. Кроме того, — размышлял У Моси, — хотя У Сянсян от него сбежала, пампушечная все-таки осталась при нем. Это означало, что теперь взамен У Сянсян он вполне мог приглядеть какую-нибудь Ли Сянсян. Подумаешь, не сошелся характером с У Сянсян, зато он мог сойтись характером с Ли Сянсян. Подумаешь, не чувствовал родную душу в У Сянсян, зато он мог почувствовать такую душу в Ли Сянсян. Подумаешь, У Сянсян наставила ему рога, зато их могла сбросить Ли Сянсян. Коли ему совершенно бесплатно отвалилась пампушечная, он мог спокойно жениться на другой. Причем теперь уже он будет брать кого-то в жены, а не его будут «брать в мужья», как это случилось у него с У Сянсян. Так что заодно он мог выправить свой супружеский статус. Разумеется, ничего замечательного в самой ситуации с побегом жены не было. Поэтому вместо того, чтобы прилюдно проявлять свою радость, У Моси приходилось принимать хмурый подавленный вид. И это самое притворство удручало У Моси больше всего. После побега У Сянсян в пампушечной сразу стало намного спокойнее. Теперь У Моси никто не поучал, никто не бранил, так что он чувствовал себя вольготно как никогда. Но поскольку такое состояние было для него непривычным, он не мог перестать чувствовать себя не в своей тарелке. Точно такие же чувства испытывала и Цяолин. Ее ничуть не огорчило, что ее мать сбежала с чужим дядей. Вместо того чтобы плакать и капризничать, она спокойно ела и играла. Такое поведение девочки еще больше склонило У Моси к тому, что все нужно оставить как есть. Теперь по ночам Цяолин стала спать вместе с У Моси. Они устраивались на одной кровати, поэтому Цяолин не страшилась темноты и могла спать без света. Задув лампу, они всегда еще о чем-то шептались. Но то были разговоры о своем, они ни разу не вспоминали У Сянсян. И еще они всегда говорили о настоящем, ни разу не вспоминая прошлое.
— Цяолин, ты уже спишь?
— Чего?
— Я просил тебя закрыть курятник, ты закрыла?
— Ой, забыла.
— Иди закрывай.
Цяолин начинала противиться:
— На улице темно, я боюсь.
У Моси примирительно ее журил:
— С твоим отношением к курам их бы давным-давно хорьки утащили. Разумеется, я их запер.
Цяолин радостно отвечала:
— Тогда завтра… завтра я помогу тебе запрячь осла.
В другой раз разговор мог быть таким:
— Дядя, ты уже спишь?
— Чего?
— Зажги свет.
— Я только лампу задул — и снова зажги, издеваешься?
— Я хочу писать.
