В уезде Циньюань была деревня Нюцзячжуан. В деревне Нюцзячжуан жили продавец соли Лао Дин и земледелец Лао Хань. Лао Дин, кроме того, что продавал соль, также продавал соду, а заодно чай, табак и швейные принадлежности. Хотя Лао Дин и торговал солью с содой, никаким солончаком он не владел: и соль и соду он закупал оптом в городских лавках, после чего продавал этот товар по деревням и селам в розницу. Торговцы-коробейники, по сути, должны любить разговаривать, но Лао Дин за день едва ли произносил с десяток фраз. Когда в какой-нибудь деревне его спрашивали, сколько стоит соль, сода, чай, табак или швейные принадлежности, он просто рисовал цену пальцем в воздухе. Народ спрашивал:
— А нельзя ли подешевле, Лао Дин?
Лао Дин мотал головой, но при этом продолжал молчать. Народ недовольно вопрошал:
— Как можно торговать, если не торговаться?
Тогда Лао Дин хмурился и вовсе игнорировал покупателей. Поэтому во всей округе знали, что в деревне Нюцзячжуан живет один очень упертый продавец соли Лао Дин.
Лао Хань был земледельцем. День-деньской он общался со скотом да посевами и, по сути, вообще не должен был любить разговаривать, но он не мог прожить и дня, чтобы не произнести несколько тысяч слов. Поскольку земледелие к общению все-таки не располагало, Лао Хань, выходя на досуге в люди, хотя бы на пару слов приставал к каждому встречному. И пока человек соображал, что к чему, он успевал войти в раж и уже не отпускал собеседника. Деревенские, едва завидев Лао Ханя, пытались от него спрятаться. Лао Хань тотчас сердился:
— Твою мать, как будто я денег за разговор прошу! Чего прятаться?
Лао Дин и Лао Хань были хорошими друзьями. Вообще-то, поскольку один любил разговаривать, а другой нет, они не должны были подружиться, но их объединило общее увлечение. Как только наступала глубокая осень и кончались все возможные работы в поле, они любили ходить в горы охотиться на зайцев. Лао Хань, завидев зайца, снимал с плеча ружье и начинал прицеливаться, а вот Лао Дин долго не раздумывал и убивал зайца сразу. Пока Лао Хань целился в зайца, тот уже успевал заскочить в заросли, зато меткий Лао Дин часто попадал в зайца с первого раза. Возвращаясь с трехдневной охоты, Лао Хань мог вернуться ни с чем, а вот у Лао Дина заплечная корзина всегда была полна заячьих тушек. Кроме зайцев, Лао Дину иногда удавалось подстрелить фазана, речного оленя или лисицу. Поскольку охотничьи манеры у них отличались, они не должны были бы охотиться вместе, но, помимо охоты на зайцев, их объединяло еще одно увлечение — они были поклонниками шанданского театра банцзы[86]. Ради исполнения какой-нибудь пьесы они и ходили на охоту вместе. Лао Дин не любил разговаривать, но если дело касалось исполнения арий, его словно подменяли: слова из него лились легко и свободно, голос звучал мелодично и звучно, весь его настрой заряжал бодростью. Если в обычной жизни Лао Дин с Лао Ханем были только друзьями, то, исполняя пьесы, они играли и друзей, и супругов, и родителей с детьми. Они исполняли такие пьесы, как «Склон Уцзяпо», «Прорыв в Ючжоу», «Башня Баймэньлоу», «Разрушение храма», «Убийство жены». Иногда они исполняли лишь отрывок, а иногда и всю пьесу целиком, в зависимости от обоюдного настроя. Если они начинали разыгрывать пьесу целиком, то и про охоту забывали. Распалившись, Лао Хань крутился с ружьем наперевес и пел:
— О, моя жена, я полгода провел в столице, а вернувшись домой, узнал кое-что неприятное. Оказывается, ты не блюла себя и забросила дом. Отвечай, куда ты ходила?
Лао Дин тут же приподнимал подол воображаемого платья, после чего делал малый поклон в знак уважения и выводил:
— Мой милый друг, ты без ножа меня режешь. Позволь мне все тебе объяснить.
В этом месте Лао Хань сначала изображал губами бой гонгов и барабанов, затем пиликанье трехструнки. Лао Дин, представляя себя в женском костюме, тряс струящимися рукавами и начинал петь соответствующую арию.
В другой раз Лао Дин входил в другую роль и громко восклицал:
— Сын мой, все это ужасно, повернись ко мне!
Лао Хань, не расставаясь с ружьем, тут же поворачивался к нему и выводил:
— Отец, ты кое-чего не знаешь.
И тогда уже Лао Дин изображал губами бой инструментов и пиликанье трехструнки, а Лао Хань затягивал арию.
