– «Положим» – то же самое, что «представь себе». Жизнь так скучна, – ты скоро в этом убедишься, – что все время нужно представлять себе разные вещи. Впрочем, воображение тоже жизнь. Где граница? Что такое действительность? Принято этим именем называть все, лишенное крыльев, – принято мной, по крайней мере. Но разве Шенбрунн[20] – не действительность? Камерата, герцог Рейхштадтский[21]… Ведь был же момент, когда она, бледнея, поднесла к губам его руку! Ведь все это было! Господи, Господи!
– Ты, когда была маленькая, тоже все время представляла разные вещи?
– С самого дня рождения!
– И тоже так много говорила?
– Мое первое слово было – «гамма»[22]. Поэтому мама вообразила, что из меня выйдет по крайней мере Рубинштейн[23]. Семи лет меня отдали в музыкальную школу. Что это было! Дома – два часа у рояля, в школе – два часа… Когда меня оставляли одну, я мгновенно слезала с табуретки и делала реверанс воображаемой публике. Я так хотела славы! Теперь это прошло. В нашей школе устраивались музыкальные вечера, на которых присутствовали родители учащихся. Как я помню свое первое выступление! Мне надели розовое платье с широким поясом, завязали в волосы бант и отмыли пемзой чернила с пальцев. На извозчике я, при свете фонарей, перечитывала программу, где на первом месте стояло мое имя. Наконец мы приехали. Я сразу побежала в темный класс и, не снимая перчаток, сыграла свою пьеску. Публика понемногу собиралась. Гул голосов, смех. У входа на эстраду уже стояла Женя Брусова, звезда нашей школы. С ней я должна была играть в четыре руки. Мне было семь лет, ей лет семнадцать-восемнадцать. Я играла плохо, она чудно. Я ее обожала. Наконец – третий звонок. Занавес поднимается. Я вбегаю по лесенке на эстраду, делаю реверанс. Сколько людей! И как они все на меня смотрят! Сажусь. Женя пододвигает табуретку со мной к роялю. Оправляю платье. Женя шепчет: «Только не спеши! Ну, раз, два, три!» Мы начинаем. Все идет хорошо: я нигде не ошибаюсь, не тороплюсь, – скоро уж вторая часть. Вдруг – смех, все громче, громче… Я смотрю на Женю: у нее как-то странно дрожат губы. Что же это такое? Тут я заметила, что с первого такта считала вслух: «раз и, два и, три и, четыре и» – как дома и на уроке. Поняв это, я замолчала. Смех быстро затих. Но когда я делала прощальный реверанс, все лица улыбались.
– А потом? – спросили мы в один голос.
А потом меня с лесенки подхватил директор, подбросил в воздух и сказал: «Молодец, Мара!» Я побежала к маме, она смеялась. Все смеялись и поздравляли меня. К концу вечера у меня слипались глаза. Когда мы с мамой одевались, в переднюю вошел директор, положил мне в муфту руку и вынул оттуда яблоко. – «Что это у тебя, Марочка, в муфте яблоки растут?» Я отлично поняла, что это он сам положил туда яблоко, но стеснялась сказать. – «Отвечай же, Мара!» – строго сказала мама. Но я упорно не поднимала головы. Тут меня выручила Женя. – «Мара, наверное, сейчас седьмой сон видит!» И, нагнувшись, поцеловала меня. Потом мы с мамой сели в санки и поехали по тихим снежным переулкам.
– А яблоко ты съела?
– Конечно, тут же!
– А что теперь с Женей?
– Не знаю. Десяти лет я уехала за границу и больше не возвращалась в школу.
– Ты ее и теперь любишь?
– Да, как все прошлое!
– Расскажи еще!
– Вот другой случай, тоже смешной. Мне тогда было четыре года. Мы с мамой пришли в гости к моей крестной в чудный дом, заставленный старинной мебелью, пальмами, зеркалами… На столах лежали дорогие безделушки и конфеты, на полу – белые медведи в виде ковров. (Помню, как я целовала одного прямо в морду!) После чая мама отпустила меня погулять по комнатам. – «Только ничего не трогай на столе! Не будешь?» – «Не буду!» – «Ну, иди!» – Я пошла. Я, маленькая, была очень серьезная и неподвижная, с большой головой и волосами до бровей. Ну, иду, рассматриваю вещи, ничего не трогаю. Вдруг – кресло. Раз оно не на столе, его можно тронуть. Тронула, обхватила, потащила. Тащу через все комнаты, – раскраснелась, запыхалась. Ставлю прямо перед мамой. – «Ты зачем его принесла?» – «Оно не на столе было». – Общий хохот. Прощаясь, крестная сказала мне: «Приходи к нам, Марочка, комнаты у нас просторные, конфет много».
– «Да, – серьезно ответила я, – комнаты-то и у нас просторные, только конфеты у мамы заперты».
– Твоя мама всегда запирала конфеты?
– К несчастью, да. Но как-то раз к нам приехала одна мамина знакомая и привезла нам три шоколадных яйца. Мы с Адей, – это мой брат, – сразу съели свои, а Аля, – моя маленькая сестра, – побоялась огорчить маму и не съела. Приезжает мама. Няня ей еще в передней успела что-то рассказать про яйца. – «Ну, дети, покажите мне шоколадные яйца!» Мы стоим рядом. Аля за спиной передает Аде свое яйцо. «Вот!» – «А твое, Мара?» – Адя мгновенно прячет его за спину и передает мне. Я храбро показываю. – «Дай-ка его мне на минутку!» Кончено, – бедная Аля! Мама сначала очень рассердилась, а потом смеялась и хвалила Алю.
– Аля тоже была с большой головой?
