— Поживем, увидим, — хрипловато ответил Пауль и, взглянув из-под редких бровей, добавил: — Значит тебе с русскими судьба жить, а мне… Я завтра навстречу американцам подамся, — и быстро заковылял на одной ноге по горячему черному асфальту.
— Что ж, посмотрим, кто выиграет, — бросил ему вслед старик.
На аэродром Яков приехал с опозданием. Он завозил детей к родным и задержался. Начальник штаба доложил, что задание пока не получено.
Готовые к боевому вылету летчики и штурманы ждали около своих самолетов. Но прошло несколько часов, а штаб армии молчал. И вдруг пришла долгожданная и все же неожиданная весть: немцы прекратили сопротивление и капитулировали. Правительственного сообщения о прекращении войны еще не было.
В полдень на зеленеющее поле аэродрома сел «дуглас». Летчики, дежурившие возле посадочной площадки, бросились к самолету. Открылись дверцы, и из кабины, припадая на одну ногу, вышел майор Дружинин, за ним вместе с сыном вышел полковник Зорин, который пролежал в госпитале около двадцати дней и, когда почувствовал себя лучше, уговорил врачей выписать его.
Через несколько минут о прибытии командира полка и Дружинина — он добился-таки своего и был назначен в полк заместителем начальника штаба — узнали на всех стоянках. Летчики, штурманы и техники бомбардировщиков бросились их встречать. Окружили вернувшихся однополчан.
Дружинин пристально вглядывался в обветренные лица летчиков, искал среди них старых друзей. Многих он не находил… «Да, тяжелым путем мы пришли к победе», — подумал он. К шумной толпе от командного пункта шли Колосков, Кочубей, Пряхин и Пылаев.
— Друзья мои! — увидев их издали, радостно воскликнул Григорий, и голос его дрогнул, — живы… Победа…
Утром девятого мая 1945 года полковник Зорин открыл митинг, посвященный победе.
Когда возле трибуны проходили строем летчики, штурманы, стрелки и техники, со стоянки самолетов раздались дружные залпы. Стреляли из всех пулеметов.
Над высокими куполами дворца взвилось большое красное знамя — знамя победы.
Над венгерской землей спустились сумерки, но в общежитии никого не было. Все собрались на берегу Тиссы.
Колосков играл на баяне.
Старшина Шеганцуков задорно выскочил на середину, тряхнул пышным шелковистым чубом, радостно крикнул:
— Прошу веселую! — и пошел выбивать лезгинку. На пальцах обошел круг, замер возле Исаева.
— Техников, техников просим! — закричали летчики. К группе танцующих несмело подошли венгры. Репин подскочил к одному из них, вытащил в круг.
Вскоре танцевали все.
Русские лихо плясали барыню, украинцы — гопак, венгры танцевали венгерку.
А потом к Шеганцукову подошел молодой венгр, улыбнулся радостно.
— Хороший человек, — заговорил он, — а нас пугали: придут красные с рогами, похожие на чертей…
Вокруг весело засмеялись.
В голубом небе одна за другой гасли звезды, над садами поднимался рассвет, а баянист все играл и играл…
Они летели парой вдоль железной дороги Бухарест — Яссы. С высоты летчикам было видно, как с Трансильванских Альп сползал в долину густой туман. Ведомый, гвардии капитан Пылаев, увеличил скорость и подлетел почти вплотную к ведущему самолету. Он нервничал и ругал себя. В спешке он забыл снять чехол с трубки «пито». В воздухе прибор, показывающий скорость, отказал, это затрудняло полет, и Пылаев, наконец, решил приземлиться. Возле железной дороги он выбрал ровное место у виноградных кустов, плавно развернул самолет, убрал газ.
Яков Колосков в недоумении наблюдал за ведомым. Что случилось? Надо узнать причину вынужденной посадки товарища. Яков тоже приземлился.
— Что случилось, почему сел? — спросил он Пылаева.
— Дальше боялся лететь — вдруг в тумане отстану, а у меня прибор скорости не показывает, понимаешь, чехол не снял. Можно и в штопор сорваться.
— Эх, Василий, Василий! Как же ты осматривал самолет?
Пылаев хмуро смотрел в сторону и, явно желая переменить разговор, сказал:
— Как, по-твоему, долго продержится туман?
— Ты зубы не заговаривай, почему самолет не осмотрел? — резко спросил Колосков.
Василий натянуто улыбнулся.
— Да понимаешь, как получилось. Из Бухареста вернулся утром, до вылета оставалось две минуты…
— Меньше надо было гулять по Бухаресту. Мог бы и машину разбить и себя погубить.
— Я вчера с женой комиссара встретился. Она в составе бригады приехала учить румынских рабочих скоростному методу. Говорит, до чего народ любознательный и хороший. Ребята из бригады пригласили к себе в номер.
— Выпили с радости, — вставил Колосков.
— Все было в норме. Оставили ночевать. Свои же, как откажешься. Нина Павловна тебя вспоминала.
— Как она там живет?
— Так, ничего. Работает много. Знатной работницей стала, почет и уважение. Говорила — памятник мужу в этом году поставят. Да, чуть не забыл, Константинов работает директором кирпичного завода, далеко махнул.
— Жаль, не знал я, что Чугунова в Румынии, — медленно проговорил Колосков, и пошел к своему самолету. Но мысли его вращались вокруг Пылаева. Нужно с парнем серьезно поговорить, а то, гляди, и сорвется. Не впервые с ним такое случается.
